Чтение онлайн

– Нам спать пора.

– Ухожу, ухожу... Доброй ночи!

– Бывайте здоровы!
– попрощалась старуха с печи.

С мешком под мышкой, поскрипывал сапогами, а щеки пылали - кто-то оговаривает! Все раздумывал: "Зачем пошел? Платить за свое горе гречкой?.."

Когда вошел в хату, Яринка за столом кончала ужинать. В задумчивости шевелила губами - с кем-то, очевидно, разговаривала мысленно. Румянец жег ее лицо.

София не спала.

– Так что там в сельсовете? Должно, одни комнезамы? О чем говорят?

– Да... о разном.

Яринка взглянула на него испуганно и удивленно.

– А-а...
– хотела она что-то сказать и опустила глаза.

– Завтра еду в уезд. Может, надо чего?

– А чего это поедешь?
– подняла голову София.

– Дело есть!
– сказал он жестко.

Почувствовав, что он ищет ссоры, София притихла. В другой раз ответила бы на вызов, но сейчас ей нужен был совет Степана относительно Яринки. Голова гудела от мыслей. Ой, куда ни кинь - всюду клин. И отсюда горячо, и оттуда печет... И возле себя девку нельзя оставлять, и выдавать... И без того десятину отмахнут... Разве что подождать... землеустройства их? Расспросить бы Степана... Нет, пожалуй, не стоит. Ой, нельзя! И нет спокойствия ни в доме, ни на улице.

Кузьма Дмитриевич Титаренко, встречая, доброжелательно покашливал, хихикал, осторожно намекал:

– Слыхали, Сопия, с весны опять переделивать будут - на души. Четырехполка. Каждый хозяин только и думает, где этих душ набрать... Парубков надо женить... Опять же, кажная тварь должна плодиться... Вот гадство, как жизня встроена!.. Хе-хе... Думает и мой Данько засылать сватов... Имею, говорит, свой антерес... А я ему... хе-хе... отчего ж, ежели девка хозяйская... Ну, значца, Сопия, значца, так... надо идти... хе-хе... Вот гадство, уремья настало!..

И хотя София понимала, что со Степаном творится что-то худое, не могла сдержаться, чтоб не спросить про самое наболевшее:

– Ну, а как там... чтоб оно провалилось... это землеустройство?

Он посмотрел на нее со злорадством.

– А ты и так уже знаешь - по десятине на душу. А остальное...
– И резко махнул рукой, как отрубил.

И хотя София слышала об этом, ночами не спала, хотя от обиды грудь сжимало, сейчас даже всхлипнула:

– Ой! Так и от нас отрежут!

– Пожалуй!
– с наигранным равнодушием кинул он.

– А ты и рад! Потому...

Он знал, что именно София должна была сказать.

– Наймиту лишняя работа ни к чему.

– ...Потому... был бы ты хозяин... так и у тебя сердце болело бы!

– А у тебя душа болит за тех, у кого детей куча?

– А кто нищие, пусть не плодятся!

– Или вовсе не живут!..

Яринка со страхом поглядывала то на мать, то на отчима. И не знала, чью сторону взять.

– А иди лучше спать, - сказала мать дочери.
– Надо рано вставать да прясть. Не малая уже, на улицу ходишь.

– Приданое наживай!
– сказал Степан.

– А ты как думал? Иль она ленивой матери дочка?..

Яринка быстренько и молча, словно виноватая в чем, улеглась. Разделся и Степан.

Супруги не спали. Вздыхали, пыхтели, ворочались с боку на бок.

– Послушай... а сколько от нас отберут... если Яринка выйдет замуж?

У Степана перехватило дыхание. Чтобы не выдать себя, крякнул, закашлялся.

– Две десятины останется, да еще усадьба, как была... Десятина - мало тебе?

Снова умолкли, и каждого опутывали мысли, как липкая паутина.

– Надо подождать...
– тяжело вздохнула София. И опять надолго замолчала: все прикидывала, взвешивала.

– А как выйдет замуж, отдельный номер в сельсовете дадут?

Голос ее прозвучал в холодной пустоте.

И, уже засыпая, сказала разбитым голосом:

– Куда ни кинь, всюду - клин!
– И всхлипнула от жалости к себе.
– Вот гадство, время настало!..

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой Иван Иванович Лановенко утрачивает

моральные принципы на этот раз из соображений карьеристических

В тот день в классах было торжественно и тихо. Даже "галерка" здоровые парни лет по четырнадцати-пятнадцати, с темными усиками, по которым плакала хорошо направленная бритва, - сидели важно и если отпрашивались с уроков, то не для того, чтоб поскользить на подковах, а только покурить.

В классах пахло пирогами с горохом и капустой. Этим толстым и румяным, как "солнышко"* со сложенными ножками, пирогам осталось жить до второй перемены.

_______________

* С о л н ы ш к о - так называют дети божью коровку.

В детских глазах каждый учитель читал ироническую снисходительность, характерную для бунта сильных: вот погодите, мы вам сегодня такое выкинем!

До начала уроков, или, как мы сейчас говорим, лекций, устроено было общее собрание учеников - вся стриженная ступеньками и повязанная платочками школа. Я долго говорил о вредности религиозных предрассудков. Призывал школьное общество не верить поповским сказкам о рождестве, не ходить по селу с зажженной звездой, чтобы случаем не поджечь хаты. О колядках и речи быть не может - это древний языческий обычай, и совсем не следует болтаться под чужими окнами и попрошайничать.

Наши учительницы стояли, стыдливо опустив глаза, и стыдливость их отдавала запахами запеченной в тесте ветчины, домашних колбас и вишневой наливки.

И когда я думал об этом, у меня не только сводило скулы от предчувствия острого запаха подкрашенного бураком тертого хрена, но и было мне понятно, что и мои школьники чувствуют в моем дыхании все эти запахи и, кроме того, запах настоянной на лимонной корочке горилки.

Одним словом, еще не закончив своего доклада, я уже внутренне сгорал от стыда, но меня спасало только то, что за моими плечами стеной стоял Ригор Власович, который сегодня олицетворял собою отделение церкви от государства и школы.

После меня он тоже произнес короткую речь:

– Стало быть, детвора, Иван Иванович, как дважды два, доказал всем вам, что никакого Иисуса Христа не было и быть не может. И никакую богородицу не следует исполнять, потому как от этого только вред. И чтоб я не видел, как ходят с тою, не нашей звездой. А вы, гражданка Стшелецка, получше натопите печи, потому как дети завтра будут учиться. Всем понятно?

Дети зашумели, загалдели - всем было понятно.

В тот день на лекциях я старался еще более углубить антирелигиозные знания учеников.