Чтение онлайн

Я усмехнулся. Ну да, лицо мое в газетах не пропечатывают, на стенах домов перед праздниками не рисуют, зато баек обо мне в народе ходит изрядно, и особенно много почему-то говорят после самых обыденных дел, когда раскроешь вороватого приказчика у торговца мебелью или отыщешь потерявшегося шпица в катакомбах под зданием Торжокской энергетической компании, где все так пропитано некроэнергией, что даже минуту простоять невозможно – а собак туда тянет, когда им тоскливо, и черт знает, что с этим делать, с одной стороны, а с другой – нам с пропавшими кобелями да суками работать проще…

Прежде чем добрались до агентства, я для себя окончательно решил: не поеду в Москву. Что мне делать в этой провинции, где небось даже горячую воду дают только по выходным, а из развлечений – бродячий цирк летом да коньки на местной речушке зимой?

А здесь у меня едва начатая интрига с примой из Большого театра, Анечкой Коболевой, – бездарно прерванная дурацкой поездкой в Тамбов. Здесь собственное дело, которым я утер нос всем родственничкам, не способным без посторонней помощи даже купить бритвенный станок.

– Приехали, ваше сиятельство, – сообщил мне таксист. Может, конечно, и узнал он меня – чем черт не шутит, но в дороге особо не надоедал. И музыка была приятной, интересной, пели все больше на татарском, который я худо-бедно понимал, о судьбе и войне, интересно, жестко и честно.

– Вот тебе. – Я накинул сверх счетчика пятиалтынный, чем заработал уважительный кивок.

На входе в сыскное скучал продавец газет, давно уже прикормленный мною, еще в те времена, когда кроме меня в агентстве работало всего два человека – ныне спившийся Поликарп, филер от бога, и армянин Газа, сыскарь, разворачивающий сейчас наш филиал в Пскове.

– Рекомендую «Торжокский православный вестник», – сообщил продавец флегматично, что означало – следят за нами, и следят плотно.

Я даже не глянул по сторонам – если газетчик знает, то Прошка или Ахмед уже накрыли следящих плотным колпаком и выясняют, кто они, откуда, на что живут и с кем спят.

В приемной две девчонки хором поприветствовали меня. Не знаю, что в этой работе – регистрировать клиентов и отправлять их к тем, к кому следует, – было не так, но не случалось еще такого, чтобы бабий состав приемной за полгода не поменялся полностью, а потому я их даже не запоминал особо.

Дальше я прошмыгнул мимо кабинета Светославы – черт, в своем же сыскном агентстве бояться кого-то – это разве жизнь? – и ворвался в просторный прокуренный кабинет сыскарей. Святая святых нашего небольшого заведения, место, где всегда можно выпить рюмку ячменного самогона или глотнуть тяжелого зеленого вина.

А то и просто покурить сигару, наверченную в Крыму несколько лет назад, когда еще не было конфликта с местными татарами, пошедшими на поводу у поганого Якутского ханства и променявшими сытую и спокойную жизнь на призрачную мечту о нищей независимости.

В кабинете был только Кабыздохер – сыскарь Ванька Кобелев-Хренов, невысокий и плотный, совершенно незаметный в толпе человечишко в засаленном сером костюме. При внешней неказистости он мастерски владел китайским боевым искусством и не раз удивлял противников. Он потягивал янтарный самогон из высокого стакана, в котором плавало несколько кубиков льда.

– Где все и что происходит? – поинтересовался я.

– Роют землю, – несколько развязно сообщил Кабыздохер, чем выдал себя – пьян! – За нами следят, уже третий день. Светослава не знает, ей не говорят – но она что-то чует, извелась уже вся, змеюка.

Отношение к Светославе со стороны всех – ну, почти всех – в моем агентстве было примерно одинаковым, различался только градус неприятия.

Хуже того, ее не особо любили и те, кого мы принимали в команду на время: фотографы, журналисты, криминалисты на пенсии и переводчики, проводники, водители и специалисты в древних языках. И даже инженеры-энергетики, от которых вечно несет мертвечиной, хотя они и работают обычно с костями, чей возраст позволяет предположить, что ни о каких запахах речи уже быть не может.

– Уеду я от вас, – сказал я через несколько мгновений. Кабыздохер выдохнул – явно же боялся, что пошлю его к черту, выгоню из агентства за беспробудное пьянство на рабочем месте. Пару лет назад я бы так и сделал, но сейчас рук не хватало катастрофически, а работал этот пьяница на удивление неплохо и по-настоящему пил только в промежутках между заданиями.

– Куда? – удивился сыскарь и попробовал поставить стакан на плетеный столик, но тот находился левее, потому движение получилось смазанным.

Прежде чем Кабыздохер подхватил выроненную на мгновение емкость, из нее выплеснулось грамм двадцать жидкости прямо на мои спортивные ботинки. Кстати, обошедшиеся мне в Милане в рубль с четвертью в переводе на наши деньги.

– Я вытру, – заявил сыскарь, вынул из кармана грязный носовой платок и потянулся к моим ногам так быстро, что я инстинктивно отшатнулся, споткнулся об угол столика и упал. Это и спасло мне жизнь.

Потому что в тот момент, когда я падал, в окно влетела небольшая граната с выдернутой чекой, и едва только разбилось стекло, как она взорвалась, рассыпая сотни мельчайших осколков в метре над полом – и всего в ладони над моим лицом.

Время словно замедлилось, я видел тончайшие стеклянные иглы, которые могли буквально разорвать меня пополам, – но они летели над четырьмя плетеными столиками, над десятком таких же плетеных стульев, над двумя кушетками и вонзались в стены. Вонзались, безнадежно портя громадные картины ведущих современных абстракционистов, впрочем, и без того уже посеченные пьяными сыскарями, обожающими играть в дартс и совершенно не разбирающимися в искусстве.

– Да что ж такое! – Кабыздохер так и не выпустил из руки стакана, но теперь выглядел совершенно трезвым. – Из-за графа Разумовского это быть не может, якутское дело пахнет дурно, но следов мы не оставили… Разве что это из-за незаконного китайского кладбища. Желтолицые могли устроить в отместку!

– Нет. – Я приподнялся на локте и скривился от боли – копчик при ударе принял на себя вес всего тела и явно не обрадовался. – С китайцами уже разобрались, они заплатили, и их кладбище узаконили. Не самое красивое решение, но закон есть закон – хочешь хоронить своих мертвых, плати налог или отдавай трупы государству. Там вышло под пять тысяч рублей, но это всего лишь деньги.

– Пять тыщ!.. – Кабыздохер осторожно подобрался к окну, выглянул наружу – и, не переставая говорить, провел ладонью – мол, «все ровно». – Я за пять тысяч кого хочешь убью! Это ж сколько денег? Если в десятикопеечных купюрах брать?