Классическая проза

Истории они известны под разными именами (спекуляры, абисмалы, каиниты), но самым общепринятым было «гистрионы», данное им Аврелианом и дерзостно ими подхваченное. Во Фригии их называли «симулякры», так же – и в Дардании. Иоанн Дамаскин именовал их «формы» – тут следует заметить, что этот пассаж не признан…

– Вот еще! Я стану рассказывать, а вы уснете. – Я усну? Аллах керим! Могу ли я уснуть, когда на меня глядят такие глазки? В словах мужа и в том, что он в присутствии гостьи сидел развалясь и со шляпой на затылке, не было тоже ничего особенного. Он был избалован женщинами, знал, что нравится им, и…

Дойдя до порта, он повернул обратно, надеясь встретить ее снова, а встретив, бросил ей пылкий взгляд, который говорил: — Вот и я! Но как завязать разговор? Он прошелся в пятый раз, и когда они поравнялись, она уронила зонтик. Он бросился за ним, поднял и подал ей: — Разрешите, сударыня… Она отвечала:…

Едва завидев ее, он посылал ей сквозь шум прибоя и ветра первое ругательство, да с такой силой, что на берегу все начинали хохотать, хотя и жалели женщину. Затем, когда судно подходило к пристани, Патен, выгружая рыбу, в то же время «выбрасывал за борт балласт вежливости», по его выражению, и вокруг…

— Да, африканские штуки. Да что там! Кто занял лучшую спальню? Я? Нет, дядя Эйлмер. Кто первым читает газету? Я? Нет, дядя Эйлмер. Кому достается яйцо без жидкого белка? — Постойте, угадаю. Дяде Эйлмеру? — Именно! Лорд Икенхем погладил усы. — Что-то подсказывает мне, — заметил он, — что дядя…

Повозка поднимается к ней по косогору. Лина миновала ее милю назад. Повозка стояла у дороги, мулы спали в постромках, головой в ту сторону, куда шла она. Лина увидела повозку, увидела за забором у сарая двух мужчин на корточках. Только раз взглянула на повозку и мужчин, один лишь взгляд кинула -- емкий,…

– А ты… – начал было Семенов, но в это время дверь отворилась, и в класс вошел инспектор. Все встали и быстро оправились. Бритое широкое лицо инспектора на этот раз не было таким деревянным, как обыкновенно. Даже и в голосе его, сухом и трескучем, теперь отдавались какие-то незнакомые, располагавшие…

— Слушай, — сказал я, — когда же я увижу… — Ах, да… Какой я дурак! Дорогой Вася… сегодня, в театр, мы там, то есть я… и она, конечно, с мамой и дядей… Ну, жму тебе… руку… прощай!.. В одно мгновение он схватился за ручку двери, отдавил мне ногу; шляпа как-то сама вспрыгнула ему на голову, и Жак исчез,…

— И вот сколько в Питере бар, — сказал Рощин, — так и во все конторы не втиснешь, ан, втиснешь. Нет, не упоместятся, — сказал, вздохнув, он, — а чем живут, поди же ты, все господа… Через полчаса затосковал Рощин о седоке так крепко, что дернул со злости вожжами, и лошадь, испуганно вздрогнув всем телом,…

— Марианна Чен — символ всего темного, что есть в каждом запутанном и грозном для множества людей деле. — Сотворение поэта Теклина, переводчиком которого я состоял до его смерти, — более трудное дело. Как вы знаете, это писатель из народа, а художественные требования, предъявляемые самородкам, не превышают…

Первая неделя прошла в усиленной и беспокойной работе, в посещениях местностей, затронутых войной, и выборе среди изобилия материала — самого интересного. Где верхом, где пешком, где на лодках или в солдатском поезде, часто без сна и впроголодь, ночуя в крестьянских избах, каменоломнях или в лесу, съемщики…

У задавшего вопрос было бледное лицо и печальные глаза. Такие глаза бывают у калек; он хромал, а пелерина, ниспадавшая до середины бедра, скрывала, казалось, не то горб, не то искривление — какое-то необычное уродство. Внезапно он откинул назад полы пелерины, подошел к углу, где были свалены в кучу школьные…

– Ведь вы с ней вроде как жених и невеста? – спросил Бэрк. – Ну да. На будущий год, может быть, поженимся. – Я видел, как ты заставил ее в первый раз выпить стакан пива, – сказал Бэрк. – Это было два года назад, когда она, простоволосая, выходила после ужина на угол встречать тебя. Скромная она тогда…

Тут Фаддей Кириллович остановился и сказал: - Пожилой субъект ты, Фаддей, а дурак! Еле догадался, а уж благодетельствовать собираешься, самолюбивая сволочь! Садись к столу, сгною тебя работой, паршивый выродок! Усевшись, Фаддей Кириллович, однако, почувствовал страшную пустоту в мозгу, будто там…

— Да рублик… сударь! — объявил он, развернув передо мной товар таким образом, чтобы показать все его достоинства. — Даю полтинник. — Полтинник?.. За такую одежку?.. Как можно! — тянул старьевщик. — Ни гроша больше. — Да вы шутить изволите, сударь!.. — сказал он, похлопывая меня по плечу. — Сами ведь…

Из своего двора видал Алешка, как Макарчиха, озираясь, стянула Польку с крыльца за ноги. Подол Полькиной юбчонки задрался выше головы, а волосы мели по двору пыль и стлали по земле кровянистую стежку. Сквозь решетчатый переплет плетня глядел, не моргая, Алешка, как Макарчиха кинула Польку в давнишний…

— Не уходи, Мишка! Давай искупаемся и пойдем к нам играть. Тебе мамочка разрешила приходить к нам. Мишка левой рукой поддернул сползающие штанишки, поправил на плече помочь и нехотя сказал: — Я с тобой не хочу играть. У тебя из ушей воняет дюже!.. Витька ехидно прищурил левый глаз, сказал, стаскивая…

Рейд начал открываться. Корвет прибавил ходу, на нем выправили реи, чтобы в чужие люди показаться, как следует военному судну, и, пройдя между французскими кораблями, кинул якорь. Город виднелся вдали… Как матросы были рады городу, так и офицеры были ему рады… И если матросы так настойчиво допрашивали:…

И на остальных членов семьи – двух барышень и молодого офицера Батищева – наш юноша произвел хорошее впечатление. Они нашли, что он милый, неглупый малый и вообще «comme il faut». [1] – И недурен собой! – прибавили обе барышни. – Фамилия только его… Птичкин! Птичкин! – повторял со смехом Батищев. –…

И вот, в один из таких вторников, после того как я все утро слушал истории тетушки Хромули, а потом вместе с нашим слугой рвал орехи в Аллетском лесу за фермой Нуарпре, мне захотелось еще раз подняться в бельевую. События этого дня так свежи в моей памяти, как будто случились только вчера. Я открыл…