Проза

Так, как евреи живут в самодостаточных общинах, среди них есть все те же роды занятий, что и среди арабов, кроме сельского хозяйства. Торговцы фруктами, гончары, серебряных дел мастера, кузнецы, мясники, кожевники, портные, водоносы, нищие, грузчики — куда ни посмотришь, всюду евреи. Их здесь тринадцать…

Хорошо, что остальные ребята пока молчали. Впрочем, в этом их молчании Валахову не так уж трудно было почувствовать осуждение. Но он не стал оправдываться и не сказал им ни слова о том, почему до сих пор в Узень не пришла новая бетономешалка, да их, видимо, мало интересовало все это. «Какое им дело…

Они переглянулись: — А мы в каком? И никаких таких чехов никуда не ставили, я газеты читаю, — отвечал мокрыми, как бы крашеными губами веселый Володечка. И Толик вспомнил: — Ну да, мы ж и есть в шестьдесят восьмом. — То есть как… ребяты… как это в шестьдесят восьмом? Я ни хрена не понимал. …

Захожу к Тасе с калькой, говорю нахально, что надо шесть (шесть!) строчек исправить, вот текст, а сам исподтишка красноречиво глазки щурю, улыбочка такая блядская на лице. Что она должна была сказать? «Пошли, мол, вы на хер, Георгий Николаич, это всё равно что весь лист перекопировать!» Нет. Она в лист…

Это был план, набросанный неопытной рукой. Карандаш оставил на бумаге корявые кружки, черточки, палочки всевозможных размеров, разбросанные в беспорядке, как будто без всякого смысла. Нагромождения разрезала жирная извилистая черта. В верхнем конце ее был брошен большой конус. В него и вцепились загоревшиеся…

Мне хочется здесь отметить, что именно в эти долгие летние и осенние вечера Сергей Михайлович открылся мне с совсем иной неведомой стороны. Как очень страдающий, душевно одинокий человек, остро переживающий что, что большинство своих замыслов он не сумел осуществит! Тогда же я увидел, что он очень болен…

Переобувшись из зимних меховых ботинок в обычные валенки, надев на руки шерстяные вязаные варежки, взяв с пассажирского сиденья картонный ящик из-под мандаринов или апельсинов – с яркой надписью на нём арабской вязью, – покинув после этого машину, Фёдор, в обнимку с ящиком, будто нелёгким, направился…

— Доллар против шиллинга, Хедли не выйдет из десятки. Или: — Ставлю доллар, Столмейер поймает первый же мяч. Перерыв заканчивался, на поле уже выходили судьи, как вдруг один из мальчишек разревелся. — Чего ревешь? — cпросил Хэт. Мальчишка что-то промямлил сквозь слезы. — Чего — чего? — переспросил…

— Вальс 3; Полька 4; Двое в каноэ; Заставив перья летать, когда Мэг прокричала - Ты готова, Лейла, и они стали прокладывать дорогу сквозь толпу к выходу к большим двустворчатым дверям гимнастического зала. Танцы ещё не начались, но царивший гвалт был таким колоссальным, что если бы возобновилась…

— Съезжу, посмотрю, а на обратном пути всё детально обсудим. Заявку ведь недолго написать. — Как знаешь, — сказал директор. — Ты не обедал? — Я недавно завтракал. — Это не важно, пойдём, у меня есть бутерброды и кофе. — Я пью чай. — Найдём и чай. Для гостей можно чего-нибудь и покрепче, а мне…

Да, Бразилия… -Литвин. -Чего тебе? -Как думаешь, что там, под куполом? -В каком смысле? – Литвин дернул левой пяткой, покрытой желтоватой корочкой. – Там Бразилия. Вечный рай для избранных. Это даже детям известно… -Знаю, - перебил я. – Но что есть рай? Солнце, пальмы? Разве этого достаточно…

Ага, увидели многоточие и уже все подумали, что запели соловьи, и облака поплыли в небе? То, что случается в советских фильмах, не бывает в советской жизни. В конце концов (я с ужасом это осознал) – в конце концов, дело дошло и до меня, настал мой черёд. «Ах, дева русская, как хороша на морозе!». Нет,…

Он и так раскидывал, и этак и решил наконец, что займется полеводством. В ушах у него хранились семена самых разных растений, цветов; он приготовил их загодя, отправляясь из Европы; арендовать поблизости клочок земли не представляло труда. К тому же сам святой Франциск признал это занятие вполне достойным.…

Маникюрша освободила ее правую руку. Надежда Ивановна провела ей по салфеточке и, хотя пальцы все-таки были мокрые, осторожно взяла листок письма. Он начинался с середины фразы: «…для того, чтобы увидеть тебя в роли Лины, для тебя написанной и, каюсь, немного с тебя писанной, – не бойся, никто и не заметит.…

Поцеловала мама своего Петечку и так продолжала его учить: – А вот из этого местечка мы сделаем тебе рубленые котлеточки. А из его язычка, – покажи нам, теленочек, твой язычок, – мы сделаем холодное с хреном; а из мозгов и ножек мы сделаем заливное, а из… Но Петя перебил ее и сказал: – Я знаю,…

– То есть вы… но как же… это ведь дико трудно? – Ничуть. Я уже сто лет так читаю. – Но это ведь напряженье какое? А не проще обычным способом? – Так увлекательней. И я к тому же привык. Он бегло, робко усмехнулся и почему-то напомнил ей белочку. – Это у меня с детства. Я страшно увлекался разными…

«Что за изречение, – вопрошал я себя, – может содержать в себе абсолютную истину?» И пришел к выводу, что даже в человеческих наречиях нет предложения, которое не отражало бы всю вселенную целиком; сказать «тигр» – значит вспомнить о тиграх, его породивших, об оленях, которых он пожирал, о траве, которой…

Я сделал несколько шагов. Кто-то опустил руку мне на плечо. Незнакомец сказал: – Царский перстень стал твоим талисманом, однако ты скоро умрешь, ибо слышал Слово. Я, Бьярни Торкельсон, тебя спасу. Я – скальд. В своем дифирамбе ты кровь уподобил воде меча, а битву – битве людей. Мне вспоминается, что…

Яркие, живо написанные воспоминания князя Станислава страшно меня увлекли. Именно такой материал я и разыскивал. И просто не мог надивиться, что ими до сих пор не занялся ни один компетентный исследователь. Потом в рукописном фонде библиотеки «Оссолинеума» во Вроцлаве я напал на польский манускрипт…

О конфетах она вообще могла бы не говорить. Ведь этот яд самый страшный. До конфет я не дотронусь больше никогда в жизни! Я перевязал ремнями книги и пошел к двери. — Дуглас, ты не поцеловал меня, — сказала мама. — Ой, — отозвался я и, волоча ноги, подошел и поцеловал. — Что с тобой творится? — спросила…