Проза

Так и все здесь делается: крепко, надежно, толсто, а если некрасиво для глаз или неудобно для изнеженных, то тем хуже для глаз, которые разбаловались и для кожи, которая привыкла к комфорту. Надо прибавить, что каждый ремесленник в этом счастливом краю, где их мало по профессии, а все аматеры и умеют…

В часы пик улица выглядела буйствующей незнакомкой. Я сразу же ощутил свою полную незащищенность и с необыкновенной остротой осознал, что у меня нет имени. Мне впервые пришлось идти по улице, не имея имени, и одна мысль об этом лишала меня уверенности в себе, делала беспомощным. Мне даже показалось,…

— И то верно. — Борискин посмотрел на командировочного. — Как же быть-то с Сундуковым? — А что Сундуков? На месте не можете отремонтировать? — И Греков подумал, что ему приятно произносить эту смешную фамилию. — Ну да. Мы в магнитометр полезем, а если что не так — сами, скажете, виноваты, да? — хитро…

На улице к ним бросились люди. – Целы? – тормошили они детей. – Вот недосмотрели-то за скотиной, хорошо, что обошлось… – Обошлось… – сказал высокий мужчина. – А как обошлось-то?.. Все опять затихли и с удивлением посмотрели на Олю. – Да как же ты, девонька, быка-то утихомирила? – спросила краснощекая…

Наверху, на ступенях театрального подъезда, перед закрытыми дверями, я заметил силуэт, который показался мне смутно знакомым, но кто это, я вспомнить не смог. Мужчина, одетый в черное пальто, с горящей свечой в руке. Вокруг него собралось несколько человек, с которыми он вполголоса переговаривался. Окруженный…

Вдали несся херувим багровым метеором, оставляя на море летучую полосу огня. И море шептало: «Не надо, не надо…» И херувим рассыпался потоком искр. Ему казалось, что вселенная заключила его в свои мировые объятия… Все опрокинулось вокруг него. Он свесился над черной бездной, в неизмеримой глубине…

Отношения самого Хаксли со своим поколением складывались непросто: было чувство общности, была и обоюдная враждебность. Во всяком случае, Хаксли никак не назовешь певцом тех, кто, подобно его сверстникам, прошли через Первую мировую войну, через разочарование на грани цинизма, ставшее характерной приметой…

В марте 1952 года Олдридж приезжал в СССР, чтобы принять участие в торжествах, посвященных столетию со дня смерти великого русского писателя Н. В. Гоголя. Речь Олдриджа на юбилейном заседании – свидетельство дружеских чувств к советскому народу; она преисполнена оптимизма и веры в окончательную победу…

Простой местный люд рассеивался пред неистовым полчищем как ворох сухих листьев при порыве ветра: каждый спешил укрыть скот и домочадцев в самых дальних углах плетеных хижин. Не подозревая о том, что вскоре покачнется равновесие сил всего континента, эти несчастные только и могли, что забиться подальше…

Сейчас поэт опять тихим шажком стал шастать по столицам, стал своим человеком в петербургском доме Столыпиных. Конечно, он не мог упустить случая побывать в Середникове, когда хозяев заносило в одно из их любимых имений. – Ну что ж, в гостиную?.. – Извольте, Оленька. – Соблаговолите нам… И как приказ…

Услышав посторонний звук, любопытная кукушка прилетела поглазеть на происходящее. «Мамоньки! Откукукался один… – всплеснула крыльями. – Можа, и второй про жисть загадает?» – с надеждой уставилась на егеря. Тот, убрав в глазницы зенки, сосредоточенно шевелил бровями, обмозговывая ситуевину. «Эта-а!…

— Облезьян! Я молчу. — Что рыло-то дудкой вытянул? Садись, — и подсаживает. Снова еду верхом, только, теперь бабушка держит Рыжку в поводу. — Видал? — жалуется деду. — Гляди ты! — Дедушка вытирает подолом рубахи лоб. — А я думал, Чапаев летит. Видно, мать, большой он у нас стал, пусть мох едет…

Лестница доводит нас как раз до уровня карты, которая изображает места, где мы находимся, и которую, должно быть, для того сюда и повесили, чтобы, в случае надобности, можно было справиться по ней или чтобы прикрыть заделанный проем там, где была дверь. Вон тот огромный зеленый змей, что извивается…

Времена были оттепельные, «Новый мир» печатал всякое такое смелое и актуальное, но для меня не интересное; французские же романы, неизвестно какими путями занесенные на дачную полку, пели о вечном: обжигающая эротика, нагота женщин, коварство и измены мужчин. Когда вам тринадцать лет, эта тематика –…

Какое у него – вдруг – дело?! Даже странно. Три месяца в Москве и даже не захотел просто встретиться, хотя мог написать, они, кажется, все еще во френдах «ВКонтакте»… Впрочем, после того, что было… А ничего ведь не было. Просто лучшие друзья перестали быть друзьями, без объяснений, без мордобоя, хотя…

мгновений дым от горящего рябчика, который я по пьянке повесил сушить на электрокамин, накрыл бы меня, и я бы уже не поднялся. Никогда не забуду того отчаяния и горечи, когда я не добрал одного балла при поступлении на стационар, и ты приехала в Одессу выручать меня. Я стоял у двери приёмной…

Под эту песню в разбитом горном ауле Зара помогала хоронить погибших… А песня звучала: И вновь суровые гробницы Растут из пепла и огня. Но, павших братьев хороня, Мы не забудем эти лица!.. И две ее подруги-шахидки взорвали два пассажирских самолета. А Зара еще читала Коран и молилась со своей…

Он такой, Юрий Дмитриевич! Все время как бы спрашивающий себя: неужто я больше не способен? Не способен на большее? Нырнуть с маской поглубже, а затем с раскрошенной временем греческой амфорой озорно уплыть к далекому берегу. Скольких одарил этими историческими и живыми «дарами моря», со сколькими поделился…

В дверях появился сам Гаммел. Когда они шли друг другу навстречу, у Колдуэлла мелькнуло забавное чувство, будто он идет к зеркалу, потому что Гаммел тоже прихрамывал. В детстве он упал и сломал ногу, она теперь была короче другой. Он был сутулый, бледный, измотанный; трудные времена сломили искусного…

Друг к другу они питают ревность. Лаура уговорила Умберто показать ей фотографию жены и теперь считает, что Эсфирь наделена всеми теми восхитительными женскими качествами, которых ей, Лауре, не дано. Эсфирь подозревает, что Умберто тратит огромные деньги на свою американскую любовницу. В Нью-Йорке…