Русская классическая проза

ВЕЧЕР 10 часов июля 1800 года. Солнце уже скрылось — скрылось подобно, как мнимое наше блаженство скрывается и — теряется в ужасных мраках — туманах горестей тяжких. Сидя под окошком я с сожалением смотрел на умирающую природу — канула слеза горячая — вздох излетел и — томно отозвался…

Решение пришло в момент очередного пробуждения от всепоглощающего голодного и беспощадного забвения. Конечно, наше спасение в тех добрых людях, живущих в доме. Я уверен, что когда они узнают о нашей беде, то помогут! Обязательно помогут! А иначе и не может быть! Я должен их позвать! Когда они увидят…

В десятом часу я уже сидел в беседке и умирал от ожидания. В моей голове и в груди шумела буря. В сладкой, мучительной истоме закрывал я глаза и во мраке своих орбит видел Зину… Рядом с ней во мраке торчала почему-то и одна ехидная картинка, виденная мной в каком-то журнале: высокая рожь, дамская шляпка,…

— Ну-с… Твое сукно и чтоб через неделю было готово… Сколько возьмешь? — Помилуйте, ваше благородие… Что вы-с, — усмехнулся Меркулов. — Я не купец какой-нибудь. Мы ведь понимаем, как с господами… Когда на консула персидского шили, и то без слов… Снявши с капитана мерку и проводив его, Меркулов целый…

– Дружно… живите. Но как жить? Как же жить? Алексею Васильевичу Турбину, старшему – молодому врачу – двадцать восемь лет. Елене – двадцать четыре. Мужу ее, капитану Тальбергу – тридцать один, а Николке – семнадцать с половиной. Жизнь-то им как раз перебило на самом рассвете. Давно уже начало мести…

Даня хорошо знает, что всё это — детвора из соседнего бедного и старого дома, «уличные мальчишки», и «дурные дети», как их называют взрослые: сыновья сапожников, дворников и прачек. Но Данино сердце холодеет от зависти, восторга и любопытства. От няньки он слыхал о местном древнем южном обычае: под рождество…

— А мой бедный муж? Этот святой человек? Он, этот честный человек! Пожалуйста, удержи меня, чтобы я не отравилась чернилами! VII Всё кончилось благополучно: Арман женился на Люси, которая изменяла ему с каждым прохожим. У них были толстые и, конечно, белокурые дети. На площади доброго старого Парижа…

Такой страх напал на Владимира Иваныча, что просто ужас. Сердце у него оторвалось в грудях, и пустился он бежать. И бежал, и бежал, и никак не мог остановиться. И знаешь, милый барин, — тут он от страха и ума решился. Никак не мог из лесу выбраться. Лесничий уж наряжал за ним облаву из нашего стана лесников…

– Жеребчиков… Жеребковский… Жеребенко… Нет, не то! Лошадинский… Лошадевич… Жеребкович… Кобылянский… Немного погодя его позвали к господам. – Вспомнил? – спросил генерал. – Никак нет, ваше превосходительство. – Может быть, Конявский? Лошадников? Нет? И в доме, все наперерыв, стали изобретать…

Я пообещал соседу не кривить душой. На этот раз он оставил меня в комнате одного, притворил дверь, чтобы ничто не отвлекало. Я раскрыл одну из тетрадей… В ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ У ОДЕРА Уже два дня шли непрерывные дожди, но, несмотря на несусветную мокрядь, бои у Одера продолжались. Под яростным дождем,…

И вот так безнадежно сидел я в тюрьме, когда вдруг открылась дверь. Вежливо и сама; во всяком случае, не человеческая рука ее открыла. 7 В развалинах лежала улица, в ужасном беспорядке. Весь материал, из которого строят, вернулся назад и лежал, как вначале. Дома рассыпались – лопались – качались,…

Великан – …Вот пришел великан, большой, большой великан. Такой большой, большой. Вот пришел он, пришел. Такой смешной великан. Руки у него толстые, огромные, и пальцы растопырены, и ноги тоже огромные, толстые, как деревья, такие толстые. Вот пришел он… и упал! Понимаешь, взял и упал! Зацепился ногой…

– Когда я умру, пойте надо мною Марсельезу. – Что ты говоришь! – воскликнули мы, содрогаясь от радости и закипающего гнева. И он повторил: – Когда я умру, пойте надо мною Марсельезу. И впервые случилось так, что сухи были его глаза, а мы – мы плакали, плакали все до единого, и, как огонь, от которого…

Ученик восьмого класса Шарыгин дал пощечину своему товарищу Аврамову и чувствовал себя правым и оттого радостным и гордым. Аврамов получил пощечину и был в отчаянии, смягчавшемся лишь сознанием, что он, как и многие другие в жизни, пострадал за правду. Дело было так. На классной стене с начала учебного…

Видишь: даже в печали я прекрасна, и томен мой взор от любви. Смотри в зрачок: я буду суживать его и расширять, и дам ему особый блеск, мерцание ночной звезды, игру всех драгоценных камней: алмазов, зеленых изумрудов, желтеющих топазов, рубинов кроваво-красных. Смотри в глаза: это я, царица, венчаюсь…

1 В тени елизаветинских боскетов Гуляют пушкинских красавиц внучки, Все в скромных канотье, в тугих корсетах, И держат зонтик сморщенные ручки. Мопс на цепочке, в сумочке драже, И компаньонка с Жип или Бурже. 2 Как я люблю пологий склон зимы, Ее огни, и мраки, и истому, Сухого…

Майя Никулина Место И показалось мне, что я стою в темном коридоре нашего старого сарая, в глухом, длинном, пробитом сразу на два этажа и потому особенно глубоком, стою и знаю, что наших никого во дворе нет, что их вообще словно нет и во дворе тихо, и через эту тишину уже идут к сараю, и я точно…

– Не беспокойте себя, сударь мой, у меня на сегодня хватит… Мне ведь немного надо, одна я… теперь уж… Один человек на свете… И, глубоко вздохнув, она снова плотно сжала свои тонкие, искривлённые скорбью губы.

– Сильно спето! – комментировали соловьи… – Молодо, самонадеянно, немузыкально – но сильно… – и, глубокомысленно почистив носики, они слушали дальше: Кто честно смерть приял в бою, Тот разве пал и побеждён? Пал тот, кто, робко грудь свою Прикрыв, ушёл из битвы вон… Друзья! И тот пал, кто, боясь…

А.ГОРЬКИЙ ПЕСНЯ О СОКОЛЕ Море - огромное, лениво вздыхающее у берега, - уснуло и неподвижно в дали, облитой голубым сиянием луны. Мягкое и серебристое, оно слилось там с синим южным небом и крепко спит, отражая в себе прозрачную ткань перистых облаков, неподвижных и не скрывающих собою золотых…