Советская классическая проза

— Нехорошо, Евсей Иванович, в отчем доме пить коньяки да водки. Угощу вас родименькой — рябиновой. Заметили, как она ягодами отяжелела? Соседка говорит: примета — зима будет холодная. Верите в приметы? — В природные. Шел мимо ельника — все елки в шишках, тоже подумал: холодам…

В тот день она не сказала ни слова. Просто стояла возле окна и чертила пальцем вензель. Не его, Игоря Скворцова, вензель. Просто какие-то буквы, круги… На нее рухнуло небо. Ему тоже было не по себе. Что он мог сказать? Чем успокоить? Может, снег перестанет идти, поимеет совесть хоть в новогоднюю ночь?…

Но Корзинкин проклинал это его пристрастие, потому что оно приносило только одно горе… Когда он пошел в кабинет, Галя ободряюще улыбнулась ему. — Садись, — бурчит Иван Тимофеевич. Седой, суровый, он грузно вдавился в глубокое, мягкое кресло. Его темное лицо изрезано морщинами. Большие рабочие…

– Згода, – і ён паклаў трубку, устаў. За акном ляжаў у ручаінах дажджу Уладзівасток. Віселі над усім нізкія-нізкія грыфельныя хмары. Такія нізкія, што сопкі да паловы хаваліся ў іх, і здавалася, што горад таксама пацее пад шэрай коўдрай. Парка. Мокрая задуха. Свінцова блішчыць Залаты Рог. Дамы, дрэвы,…

Снова ударила далекая батарея. Гуменный секунду стоял неподвижно, приложив к уху ладонь трубочкой. Мадьяры тоже прислушивались. — Швабы, — сказал наконец дедок-«екатеринославец» и погрозил кулаком за реку. — Герман стерва, вшистко забрал! Мадьяры дружно загудели, подтверждая, что это действительно…

Он протянул вниз руки. Все еще не веря своему нечаянному, свалившемуся через забор счастью — бывает же такое на свете! — мальчишка ухватился за его пальцы и ловко, как обезьяна, взбежал босыми ногами по отвесной стене забора. Дружинин на лету перехватил его под мышки, на какое-то мгновение мальчонка…

К писательству он не имел особенной склонности, но то обстоятельство, что все его друзья и знакомые писали стихи так же хорошо, как Пушкин, навело его на мысль испытать и свои литературные способности. Решиться на это было ему не так-то легко, ибо с детства, по его словам, страх перед книгою носил у…

Мне припомнилось, как у нас на фронте, под Ленинградом в октябре 1941 года, мы дали из орудий несколько выстрелов по немцам и получили втык от начальства — что вы там тревожите противника, вон они какую пальбу в ответ подняли, а у нас снарядов нехватка. Сидите тихо, не провоцируйте. Суть, как я понял…

Это было утешение скудное, но другого не было. Первые годы жизни, казалось бы, бесследно стерты. У младенца в утробе, у того вообще нет своей памяти, он живет памятью матери, в нем — память природы, ее инстинкты, ее законы, он как бы часть неотделенной природы. Его рождение — это рождение «я». Появляется…

Вся эта толпа и эта площадь запомнились мне потому, что я долго не мог выбраться отсюда. У меня было дело, я был единственный из всех туристов, у кого было настоящее серьезнейшее дело на этом острове. Состояло оно в том, что туфли мои жали ужаснейшим образом. В России эти туфли прикинулись вполне подходящими,…

— Попят привезли! — кричали они, не отставая от повозки. Попятами маленьких Ярцевых прозвали потому, что тетка на этот год сняла горенку у соседа своего, сельского священника отца Андрея: собственная изба ее, зиму простоявшая заколоченной, совсем завалилась. По стенам гнездилась плесень, загнили половицы:…

— Ну и что же? — пожал плечами один из прохожих, несущих папки. И они прошли. Прошли спокойно, равнодушно, растоптав ногами целый мир. Девочка, готовая было расплакаться, заметила волнение старого художника и, удивленно глядя на него, сказала: — Ничего, дедушка, все можно нарисовать снова! — Все…

Скучно писать о селах, доживающих свой век, да и о чем? Что можно о них сказать? Совершенно ведь нечего! И постепенно все они приобрели в глазах Григория Степановича стертое, невыразительное лицо… Наконец, возле самой дальней деревушки, на высоких плечах увала, где шаг только до горизонта, он распрощался…

Я направился к Нане, решив попроситься в отдел пропаганды. — Серго, здравствуй, — услышал я позади себя и обернулся. — Привет, Элисо! Ты хорошеешь с каждым днем. Элисо была беременна. — Ты еще в университете любил говорить девушкам комплименты. Тебе это ничего не стоило, а…

– Уважаемый Садык, что с вами? Продавец, весь бледный, стоял за прилавком, держа в одной руке гирю, а в другой, как саблю, железный метр. Это был доблестный продавец, готовый до последней капли крови защищать вверенный ему товар. – Две женщины убежали, не заплатив, а одной я не успел дать сдачи, –…

Чистые пруды были для нас школой природы. Как волновала желтизна первого одуванчика на зеленом окаеме пруда! Нежности и бережности учили нас их пуховые, непрочные шарики, верности — двухцветное сродство иван-да-марьи. Мы ловили тут рыбу, и бывало, на крючке извивалась не просто черная пиявка, а настоящая…

— Чтобы точно — трудно сказать. Но кой-кто считает — и в самом деле немец. Шредер поморщился. Этот вариант устраивал его меньше всего. Теперь покоя не будет от начальства, пока он не добудет комиссара живым или мертвым. — Почему считает? — Как сказать… Считают — и все. На лице ведь…

Найперш, вядома, яму дужа радасна, што таму ўдалося выжыць з вайны, і ён спадзяваўся, што далей жыццё да яго паставілася больш літасціва. Калі жыве ў такім доме, дык, мабыць, не апошні чалавек у горадзе, можа, нават які начальнік. Хоць, канечне, ён ведаў, што чалавек не вызначаецца толькі сваёй прафесіяй…

— Давай!.. Там много!.. А холод — как зимой! Он радовался тому, что достал лед первый. И никто бы его теперь не смог отговорить от опасной затеи. — Я передам, а ты еще… — предложил ему кто-то из стоявших возле ограды. Черноволосый отдал добычу и снова нырнул в ледник. Над сгрудившимися…

Бурливыми потоками, как реки полноводные, двинулось русское воинство навстречу врагу. Колыхались над воинами, будто лес густой, копья и мечи, бердыши и сулицы, топоры и рогатины, горело солнце на островерхих шлемах и червленых щитах, на синих кольчугах и белых рубахах, на черном с золотом знамени великого…