Чтение онлайн

А настроение он создавал вот для чего.

Не дождавшись, пока Маруся осилит свое вкуснейшее и витаминнейшее блюдо, Эдгар Эдгарович вышел из-за стола, и, не стесняясь присутствия доброго десятка ресторанных кушателей, встал перед Марусей на одно колено и торжественно произнес:

– Не согласитесь ли Вы, наибесценнейшая Маруся, стать моей женой, чтобы я мог Вас кормить, одевать и баловать на основании наизаконнейшего штампа в паспорте? Соглашайтесь же, Маруся! Я буду носить Вас на руках и почитать как Свою Королеву!

И хотя Маруся немного опасалась снова быть носимой на руках (дабы снова не быть с этих рук внезапно сброшенной), Эдгар Эдгарович был столь сладкоречив, что Маруся, расчувствовавшись, решила: «А почему бы и нет, в конце-то концов? Только сначала он должен кое-что обо мне узнать».

– Встаньте, Эдгар Эдгарович, – сказала Маруся. – Прежде чем я дам Вам ответ, Вы должны узнать обо мне нечто очень важное, – начала признаваться она. – Мы ведь с Вами намереваемся стать близкими и родными людьми, чтобы и в горе, и в радости… Эдгар Эдгарович, – Маруся сделала паузу, чтобы собраться с духом, – дело в том, что я умею летать над Москвой.

Лицо Эдгара Эдгаровича как-то странно поменялось.

– Но только над Москвой, – поспешно добавила Маруся для его успокоения. – Больше у меня нигде не получается.

– Аха-ха-ха! – громко рассмеялся Эдгар Эдгарович. – Наибесценнейшая Маруся, послушайте-ка, что я Вам сейчас расскажу.

Он отпил из своего бокала и промокнул рот салфеткой.

– Хм. Так вот, Марусенька. Однажды мой старый знакомый Виталий Ильич впервые стал отцом. У него родился кареглазый сын. У Виталия Ильича голубые глаза, а у его жены – тоже голубые. И я, как добрый старый друг, спросил Виталия Ильича, как он думает, верна ли была ему его голубоглазая жена? А жена ему потом травила байки про какие-то биологические законы. А может, она тоже над Москвой по ночам летала? И налетала Виталию Ильичу младенца-то? А? – похохатывая, заключил Эдгар Эдгарович.

Теперь настала Марусина очередь отпить из своего бокала и промокнуть рот салфеткой.

– Хм. Так вот, Эдгар Эдгарович. Кареглазые дети от двух синеглазых родителей рождаются по биологическому закону генной мутации, о котором, наилюбезнейший Эдгар Эдгарович, знает любой старшеклассник, – разъяснила она серьезно. – А я летаю над Москвой по закону, противоположному закону всемирного тяготения. Но если уж Вы доказанным законам не обучены, то о противоположных с Вами разговаривать тем более бессмысленно. А посему, Эдгар Эдгарович, разрешите откланяться. Быть королевой в Вашем королевстве я не имею ни малейшего желания.

Ох и резка бывает порой Маруся…

Так и не доев своего тунца, она вышла из ресторана и хотела было взлететь, – да так, чтобы Эдгар Эдгарович увидел это в окошко, возле которого стоял столик, за которым он продолжал сидеть, пребывая в сердитом недоумении. Но раздумала. Потому что, во-первых, взлетает она мгновенно, и невооруженным глазом распознать ее взлет практически нельзя. А, во-вторых, дуракам закон не писан, – ни доказанный, ни противоположный. Они, по непреложному правилу обывательской упертости, и глазам своим не верят. Марусе это хорошо известно. Поэтому села она в троллейбус, доехала до метро, а на метро – до родного Алтуфьева.

Там, в алтуфьевских дворах, она вздохнула с облегчением: груз напряженности, сопровождавший ее роман с Эдгаром Эдгаровичем, спал.

– Завтра пойду в «Экваторию» и куплю яблочно-карамельных пирожных, – пообещала себе Маруся. – О чем-то очень приятном и ненапряженном они мне напоминают.

Так она и сделала. А к пирожным зачем-то купила еще и белое сухое «Шабли».

Вернувшись домой, Маруся достала свежую скатерть, зажгла свечу, включила музыку и в полнейшем удовлетворении села за стол.

В ту самую минуту, когда она поднесла ко рту наивкуснейшую пироженку, у нее зазвонил телефон.

– Груш там у Вас, Маруся, наверняка не хватает, – сообщил знакомый голос. – Сейчас принесу.

И Маруся догадалась, что пирожными ей этим вечером придется с кем-то поделиться.

Но это уже совсем другая, очень личная Марусина история. И о ней ни мне, ни вам знать сейчас совсем не обязательно.

В следующей рассказке Маруся знакомится с редким животным

Однажды вечером, возвращаясь с работы домой, в одном из алтуфьевских дворов Маруся встретила рыжего Кота. Он лежал поперек тротуара в позе сфинкса, гордо распластав свой полосатый хвост, и сложно было пройти мимо, не обратив внимания на его ярко-рыжую кошачью персону.

– Мяу, – сказала Коту Маруся.

– Мяу, – ответил Марусе Кот.

– Привет, – сказала Маруся.

– Привет, – ответил Кот.

«Это что же такое получается? – подумала Маруся. – Выходит, я по-кошачьи разговариваю, но ничего не понимаю. А этот Кот, стало быть, по-человечески не только понимает, но еще и разговаривает. Ну и делааа…»

До сих пор Маруся не замечала за собой ни малейших колдовских способностей к распознаванию звериной речи и поэтому сомневаться в том, что именно Кот разговаривал с ней на ее языке, а не наоборот, у нее не было никакой причины. И все-таки она решила проверить.

– Молока хочешь? – спросила Маруся, на всякий случай чеканно проговаривая слова и пристально вслушиваясь в звуки собственного голоса. Сомнений быть не могло: она-то определенно разговаривала по-человечески.

– Хочу, – без обиняков ответил Кот и облизнулся.

– Ну пойдем. Угощу, – пригласила Маруся, и Кот важно зашагал рядом.

В лифте ехали молча.

Кот поглядывал на Марусю снизу вверх, но от этого значимость его говорящей персоны для Маруси ничуть не снижалась.

Выйдя из лифта, Кот вопросительно глянул на Марусю.

– Сюда, – сказала Маруся, указывая рукой налево.

Кот понимающе кивнул.

Маруся открыла дверь и жестом пригласила Кота войти.

– После Вас, – сказал Кот. – Я ведь все-таки Кот.

И Марусе показалось, что он приподнял хвост, дабы засвидетельствовать свою джентльменскую принадлежность.

Слегка смутившись, Маруся вошла в квартиру, а Кот с достоинством проследовал за ней и вежливо присел у самых дверей.

– Я сейчас, – сказала Маруся.

Кот кивнул.

Маруся открыла холодильник, налила молоко в красивое синее блюдце и поставила перед Котом.

– Может, подогреть?

– Спасибо, не надо.

Кот недоверчиво принюхался к молоку и, оценив его свежесть, принялся лакать, жмурясь от наслаждения.