Чтение онлайн

Брест и германское наступление приводили Румынию и большевиков (несомненно, под давлением союзников) почти что к военному союзу… Однако это прекрасно учли и Центральные державы и, обещав Румынии Бессарабию, разрешили ей ее оккупацию. Генерал Людендорф определенно пишет: «Верховное командование ничего не имело против присоединения Бессарабии к Румынии» [77] , и Румынии была разрешена ее оккупация.

28 февраля, т. е. лишь через десять дней, к немцам наконец присоединились и австрийцы. Одновременно с продвижением в прибалтийские провинции и Белоруссию немцы перешли в наступление и против Украины и через 10 дней уже вступили в ее столицу Киев, приведя с собой и изгнанное из Киева Муравьевым украинское правительство Центральной рады.

В эти смутные дни Добровольческая армия, покинув вечером 21 февраля Ростов, расположилась в Задонье в ст. Ольгинской. Здесь возник вопрос о дальнейшей цели действий Добровольческой армии, и сразу обрисовались два противоположных течения: одно возглавлялось генералами Корниловым и Лукомским, другое – генералами Алексеевым и Деникиным.

Генерал Корнилов был склонен двигаться в Сальские степи, в район зимовников, а генерал Алексеев настаивал на движении на Кубань. Генерал Деникин приводит текст письма генерала Алексеева генералу Корнилову от 25 февраля, излагающего его точку зрения: «…Я понял, – пишет генерал Алексеев, – что принят план ухода отряда в зимовники к северу-западу от ст. Великокняжеской. Считаю, что при таком решении невозможно не только продолжение нашей работы, но даже при надобности и относительно безболезненная ликвидация нашего дела и спасение доверивших нам свою судьбу людей. В зимовниках отряд будет очень скоро сжат с одной стороны распутившейся р. Доном, с другой – железной дорогой Царицин – Торговая – Тихорецкая – Батайск, причем все железнодорожные узлы и выходы грунтовых дорог будут заняты большевиками, что лишит нас совершенно возможности получать пополнение людьми и предметами снабжения, не говоря уже о том, что пребывание в степях поставит нас в сторону от общего хода событий в России» [78] .

Поэтому на военном совете, собравшемся в тот же день по настоянию генерала Алексеева, было решено идти на Кубань.

Однако на следующий день, 26 февраля, в Ольгин скую прибыл со своим отрядом донской походный атаман генерал П. Х. Попов, который доложил, «что он с небольшим отрядом в общем около двух тысяч коней при двух конных батареях оставил Новочеркасск около часу дня 25 февраля, что большевики при выходе его из города уже в него входили…» Затем на предложение генерала Корнилова присоединиться с отрядом к Добровольческой армии генерал Попов просил первоначально выяснить дальнейшие намерения генерала Корнилова и направление движения Добровольческой армии, на что он, со своей стороны должен определенно заявить, что Донской отряд не может покинуть территорию Дона и что он считает, что отряду лучше всего, прикрываясь с севера Доном, который скоро станет труднопроходимым, переждать события в районе зимовников (поселки и хутора, к которым на зиму сгоняли табуны лошадей и скота), где много хлеба, фуража, лошадей, скота и повозок для обоза (курсив наш. – А. З.). Из этого района он мог бы развивать действия в любом направлении. Генерал Корнилов сказал, что он по соглашению с генералом Алексеевым предполагал двинуться по направлению к Екатеринодару, где имеются добровольческие формирования, и движением на Екатеринодар есть надежда заставить кубанское казачество подняться против большевиков, но что вследствие заявления генерала Попова он предлагает еще раз обсудить этот вопрос [79] .

Генерал Алексеев вновь высказался за Екатеринодар, причем он свое мнение заключил словами: «В случае если сейчас полного успеха мы не добьемся, то Добровольческая армия во всяком случае будет в силах дойти до Кавказских гор, и там, если обстановка потребует, можно будет ее распустить» [80] .

Генерал Лукомский попросил слова и сказал, что он должен «обратить внимание только на то, что уже теперь при нашей армии или, правильнее сказать, при нашем небольшом отряде более двухсот раненых и чрезмерно большой обоз с боевыми припасами и ружьями, которых бросить нельзя… Что при наступлении на Екатеринодар нам нужно будет два раза переходить через железную дорогу; в первый раз в районе ст. Кагальницкой, второй раз где-нибудь около ст. Сосыка. Что большевики, будучи отлично осведомлены о нашем движении, и тут и там преградят нам путь и подведут к месту боя бронепоезда… Наконец, что мы совершенно не осведомлены о том, что происходит на Кубани, возможно, что наш расчет на восстание кубанских казаков ошибочен и нас там встретят как врагов. Я высказал сомнение вследствие причин, мною изложенных, в правильности решения идти теперь прямо на Екатеринодар. Я высказал, что лучше всего поступить так, как предлагает походный атаман Донского Войска, т. е. пока перейти в район зимовников и в этом районе, прикрываясь с севера Доном и находясь в удалении от железных дорог, переформировать нашу армию, исправить и пополнить обоз, переменить конский состав и несколько отдохнуть. Я сказал, что большевики месяца два нам не будут страшны: они не посмеют оторваться от железной дороги. Если же рискнут на какую-нибудь против нас операцию, то будут разбиты. Месяца через два с новыми силами мы, в зависимости от обстановки, которая к тому времени выяснится, примем то или иное решение» [81] .

С генералом Лукомским отчасти согласился и заменивший его с 15 февраля на посту начальника штаба Добровольческой армии генерал Романовский, который вы сказался за то, чтобы по пути в Екатеринодар постараться проделать в каком-либо районе все то, на что указал генерал Лукомский.

Наконец и генерал Корнилов стал на точку зрения генерала Лукомского, с той лишь разницей, что вместо района Сальских зимовников он выбирал район к западу от ст. Великокняжеской (Манычский район), который также богат лошадьми, скотом и хлебом, как и район северных (Сальских) зимовников.

Однако вечером 26 февраля вопрос о направлении движения Добровольческой армии вновь подвергся обсуждению. Генерал Корнилов в заключение заявил, что решения, принятого днем (движение в район западнее ст. Великокняжеской), он не меняет. Но что ко времени подхода армии к ст. Егорлыцкой (решено было первоначально идти туда, так как были сведения, что там в складах имеются артиллерийские припасы) выяснится, идти ли к ст. Великокняжеской или повернуть на Екатеринодар» [82] .

Конный авангард Добровольческой армии (у Кагальницкой) получил распоряжение свернуть на восток (т. е. на Великокняжеское направление).

Генерал Деникин, оценивая обе точки зрения – движение на Кубань или выжидание в зимовниках, определенно склонялся к первой: «Помимо условий стратегических и политических, – пишет он, – это второе решение казалось весьма рискованным и по другим основаниям. Степной район, пригодный для мелких партизанских отрядов, представляет большие затруднения для жизни Добровольче ской армии с ее пятью тысячами ртов [83] . Зимовники, значительно удаленные друг от друга, не обладают ни достаточным числом жилых помещений, ни топливом. Располагаться в них можно было лишь мелкими частями, разбросанно, что при отсутствии технических средств связи до крайности затруднило бы управление. Степной район кроме зерна (немолотого), сена и скота не давал ничего для удовлетворения потребностей армии. Наконец, трудно было рассчитывать, чтобы большевики нас оставили в покое и не постарались уничтожить по частям распыленные отряды. На Кубани, наоборот, мы ожидали встретить не только богато обеспеченный край, но и в противоположность Дону сочувственное настроение, борющуюся власть и добровольческие силы, которые значительно преувеличивались молвой. Наконец, уцелевший от захвата большевиками центр власти – Екатеринодар давал, казалось, возможность начать новую большую организационную работу» [84] .

Простояв в ст. Ольгинской четверо суток, Добровольческая армия 28 февраля медленно двинулась через Кагальницкую на ст. Мечетинскую. 2 марта в Мечетинской «дополнительные сведения о районе зимовников оказались вполне отрицательными, и поэтому принято решение двигаться на Кубань… Послано было предложение походному атаману Попову присоединиться к Добровольческой армии. Он отвечал отказом, объясняя, что, считаясь с настроением своих войск и начальников, он не мог покинуть родного Дона и решил в его степях выждать пробуждения казачества» [85] .

Итак, ольгинский спор был решен в согласии с точкой зрения генерала Алексеева. Несмотря на совершенно определенное нежелание командующего армией генерала Корнилова идти прямо на Кубань, одержало верх противоположное мнение (оперативно безответственного по неписаной конституции Добровольческой армии верховного руководителя генерала Алексеева), с которым генерал Корнилов, несмотря на горячую поддержку его точки зрения и донским походным атаманом, и его бывшим начальником штаба генералом Лукомским, вынужден был согласиться. Этот конфликт, конечно, далеко выходил за пределы чисто оперативного спора. В конце концов, высказывавшиеся в Ольгинской соображения и в пользу Екатеринодара, и в защиту донских зимовников были основаны не на конкретных преимуществах того или другого направления. Подлинной обстановки ни на Кубани, ни в задон ских степях в то время участники военного совета не знали. Оперативные расчеты приходилось строить не на реальных данных, а на данных гадательных, лишь учитывая вероятные последствия выбора того или иного решения. И в этом споре определенно выяснились две совершенно разные оценки обстановки в широком масштабе.

Генерал Корнилов еще на Дону под влиянием разочарования в боеспособности донского казачества в тот период все время стремился уйти на общероссийские фронты (Волга и Сибирь). Он не видел смысла связывать носительницу общероссийской идеи – Добровольческую армию с чисто местной борьбой на Дону. Уводя добровольцев из Ростова, он уводил Добровольческую армию с обреченного Дона и сохранял ядро будущей русской армии для будущего. Развязывая себе руки для дальнейшей борьбы, генерал Корнилов, естественно, стремился сберечь это ядро, выводя его на время из развалившегося Дона. Уход в задонские степи, подальше от железных дорог, по которым в это время лишь и действовали красные, сберегал армию для будущего, выводя ее из сферы местной, проигранной в эти дни вооруженной борьбы на Дону. Сохраняя за собой свободу действий, Добровольческая армия могла выжидать разъяснения слишком еще неясной общей обстановки. И создание фронта на Волге или в Сибири, куда инстинктивно тянуло Корнилова, и возрождение Дона – все это лежало в сфере возможностей. Будущее показало, что все это осуществилось. Брест так или иначе не мог не отразиться на будущем ходе событий в России. Все это подсказывало необходимость сохранения прообраза русской армии в лице добровольцев. Ввязываться в борьбу за Кубань после зимнего опыта Дона не могло не казаться рискованнейшей игрой. Помимо малого вероятия, на основании примера донцов, поголовного восстания кубанцев уход на Кубань снова вовлекал общерусскую армию в сферу местных узкокубанских интересов. Свобода действий, выигранная уходом с Дона, сейчас же проигрывалась движением на Кубань. Реальный прирост сил присоединением кубанских добровольцев при движении на Екатеринодар уравновешивался усилением Добровольческой армии донцами походного атамана Попова при движении на зимовники. «Значительно преувеличивавшимся молвою» добровольческим силам на Кубани в Задонье отвечала реально осязаемая сила Донского отряда. Оставаясь в дон ских зимовниках, Добровольческая армия оставалась в руках своего командующего орудием для решения общерусских задач. Идя на Кубань, она связывалась решением задач в кубанском масштабе. Надежды на восстание Кубани были в то время не более реальны, чем надежды генерала Попова на «пробуждение донского казачества». Будущее показало, что надежды походного атамана донцов оказались много реальнее… Наконец, и «необитаемость» зимовников не помешала Донскому отряду пробыть в степях около двух месяцев.

Возглавляемая генералом Алексеевым идея движения на Кубань основывалась не столько на расчете будущих возможностей, сколько на чисто импульсивном стремлении вырваться из большевистского кольца.

В предложениях генерала Алексеева везде наряду с этим стремлением прорвать большевистское окружение и надеждой найти поддержку на Кубани звучат, однако, и другие мотивы. И в письме к генералу Корнилову (25 февраля), и в разговоре с генералом Лукомским в Ольгин ской [86] , и на заседании военного совета 26 февраля генерал Алексеев думал и о возможной ликвидации Добровольческой армии. С этой точки зрения Кубань сливалась с Кавказскими горами, конечно, более подходящими «для распыления», чем расположенные на перепутье между Доном и Кубанью зимовники в Задонье. В предположениях генерала Алексеева везде слышатся опасения быть зажатым в большевистское кольцо и стремление, вырвавшись из него, либо найти возрожденную Кубань, либо покончить вооруженную борьбу. Как это ни странно звучит в устах мудрого и многоопытного генерала Алексеева, но несомненно, что его «Екатеринодар» представляется нам сейчас определенно азартной игрой. Либо «поднять кубанское войско» [87] , либо роспуск Добровольческой армии в Кавказских горах…