Чтение онлайн

Я.М. Вейншток, хоть и был косвенно причастен, как начальник отдела кадров НКВД, к кадровым «проколам» Ягоды, отделался лишь переводом на должность начальника Тюремного отдела ГУГБ. От ареста его спас Фриновский. Зная «о его связях с Ягодой», заместитель наркома внутренних дел добился того, чтобы следователи не брали от арестованных «ягодинцев» показаний на Вейнштока [496] . И Яков Маркович как мог пытался оправдать оказанное ему доверие. На новом месте он стал ужесточать режим в политизоляторах «…в отношении осужденных, наиболее злостных врагов Советской власти — троцкистов, зиновьевцев, правых, эсеров и других».

Вернувшись в свою старую чекистскую «штаб-квартиру» в Ростове-на-Дону, Евдокимов сделал одно неприятное открытие. Вместо его соратника П.Г. Рудя начальником краевого УНКВД был комиссар госбезопасности 3-го ранга Генрих Самойлович Люшков — человек совершенно чуждый и ему, и местному партруководству, и чекистскому аппарату края. К началу 1937 года Люшков уже арестовал в крае около двухсот «троцкистов и зиновьевцев», среди которых оказалось несколько знакомых Евдокимова. Более того, Люшков не только способствовал смещению бывшего секретаря крайкома партии Шеболдаева, но разошелся настолько, что арестовал начальника Таганрогского горотдела НКВД Е.Н. Баланюка и начальника Новочеркасского райотдела НКВД Д.И. Шаповалова, начальника Армавирского горотдела НКВД Н.Н. Лебедева-Никонорченко, начальника АХО УНКВД АЧК Л.М. Масальского, начальника Кисловодского горотдела НКВД А.Р. Бранденбурга якобы за пособничество «троцкистам». Такая «измена» в УНКВД АЧК, обнаруженная Люшковым, ставила под удар одного из ближайших людей Евдокимова П.Г. Рудя, недавно переведенного начальником УНКВД по Татарской АССР, а в перспективе — и многих других ростовских чекистов. Все это несколько беспокоило Евдокимова.

Но новому секретарю крайкома пришлось срабатываться с начальником УНКВД. Генрих Самойлович считался любимцем нового наркома. С Ежовым он познакомился еще в декабре 1934 года, в период расследования убийства С.М. Кирова. Про Люшкова и Евдокимова нельзя сказать, что они выступали единой и сплоченной командой, но тем не менее особых трений между ними (за некоторым исключением) не было.

С первых же дней своего пребывания на новом посту Ефим Георгиевич взял жесткую линию на чистку краевых партийных и советских организаций от «окопавшихся там троцкистов и правых». О том, что в крае много «врагов народа» Евдокимов заявил еще на февральско-мартовском пленуме ЦК партии. Эта часть выступления, где он коснулся положения дел в крае, стала его «программным документом» фактически на весь 1937 год: «Везде в руководстве сидели враги партии — первые и вторые секретари… Почти все звенья затронуты, начиная с наркомзема, наркомсовхозов, крайвнуторга и так далее… Крепко, оказалось, засели и в краевой прокуратуре… Две организации чекистов возглавлялись врагами партии. Весь огонь враги сосредоточили на захвате городских партийных организаций» [497] .

Евдокимов чуть ли не ежедневно испрашивал разрешения на снятие с должности, арест и осуждение того или иного члена партии. В феврале 1937 года он пишет на имя Сталина записку, в которой вторично просит об освобождении с должности начальника политсектора одного из отделений Северо-Кавказской железной дороги Ц.К. Аматуни. На того уже имелись показания об участии «в обсуждении подготовки террористических актов против руководства партии и правительства». Сталин написал на запросе Евдокимова: «Какой это Аматуни. Где работает?» [498] . Вероятно, он посчитал, что речь может идти о А.С. Аматуни — первом секретаре ЦК КП(б) Армении.

В июле 1937 года Евдокимов вошел в состав «тройки» по проверке антисоветских элементов в крае. Помимо него туда вошел начальник краевого УНКВД Люшков и председатель крайисполкома И.У. Иванов. «Тройка» должна была утвердить расстрельные приговоры на 5721 кулака и 923 уголовника, еще 6962 человека были приговорены к высылке за территории края. В августе 1937 года Евдокимов вошел в состав тройки по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов (знаменитый приказ № 00 447) [499] .

После арестов представителей «команды» Шеболдаева Ефим Георгиевич «озаботился» судьбой членов их семей. Он запросил у Сталина разрешения местному Управлению НКВД произвести массовое выселение семей арестованных «двурушников». Особое внимание, по мнению первого секретаря крайкома, следовало бы обратить на Сочи и Ростов-на-Дону, где родных и близких «врагов народа» оказалось очень много и все они «шипят, как змеи, и занимают квартиры в советских домах». Получив «добро» из столицы, чекисты спешно выселили из края в Казахстан и Среднюю Азию свыше тысячи членов семей репрессированных «троцкистов» и «правых» [500] . Возможно, что в освободившиеся квартиры «в советских домах» въехали ближайшие помощники Евдокимова, привезенные им из Пятигорска, — И.А. Дубинин, П.И. Магнитчиков, А.Г. Шацкий и другие.

Тем временем в Москве для Евдокимова все складывалось самым лучшим образом: 15 апреля 1937 года первым заместителем наркома НКВД и начальником ГУГБ НКВД стал комкор М.П. Фриновский. «Рубаха-парень», как его характеризовал Ежов, теперь как мог помогал продвижению своих друзей и приятелей по органам Северного Кавказа, благо этот «аппарат» скрупулезно подбирался Евдокимовым в течение многих лет. Так, начальником Секретариата НКВД СССР стал комиссар госбезопасности 3-го ранга Я.А. Дейч, начальником 3-го (Контрразведывательного) отдела ГУГБ — комиссар госбезопасности 3-го ранга A.M. Минаев-Цикановский, начальником 1-го отдела (охраны членов правительства) — комиссар госбезопасности 3-го ранга В.М. Курский и т. д.

Уже в самом начале своей работы в НКВД Ежов стал выказывать стремление насытить аппарат чекистами, выходцами с Северного Кавказа. Вот лишь один из примеров, рассказанных Дагиным. Находясь в приемной наркома, он встретился там с Мироновым, Дейчем и Курским, чуть позже к ним вышел Ежов. Поздоровавшись с Дагиным, он, указывая на последнего, заявил: «Вот кто не выполняет указания вождя, вот где, как говорят они (Ежов показал рукой на Дейча, Курского и Миронова. — Прим. авт.), застоялись кадры. Сколько можно взять у вас ответственных работников в центральный аппарат и на периферию?». Все в один голос ответили: «Много, много, Николай Иванович!». Дагин попытался заявить, что столь масштабный опок кадров ослабит УНКВД по СКК, откуда и так уже много чекистов было направлено на укрепление Центра и периферии. Но Ежов прервал его словами: «Нужны люди, и у вас их много». Дейч и Курский тут же поддержали наркома, заявив о возможности выделить «человек двадцать северокавказцев… на работу начальниками УНКВД или их заместителями» [501] .

В этом разговоре следует обратить особое внимание на слова Ежова: «Не выполняет указания вождя». Нарком обозначил главного проводника политики «наплыва» «северокавказцев» в руководство НКВД, самого Сталина. Ежов же лишь послушно выполнял распоряжения из Кремля. Сталин, по-видимому, полагал, что поддержка «северокавказцев», не даст сотворить с Ежовым того, что произошло в 1931–1932 гг. с другими сталинскими ставленниками в ОГПУ — Акуловым и Булатовым.

И это явилось одной из причин восхождения «северокавказской» группы на чекистский Олимп. Другая причина видится в том, что «северокавказцы», как никакая иная чекистская «неформальная группа», были готовы к развязыванию террора в стране. За их плечами была ожесточенная гражданская война (именно в тех местах, где бои были самыми кровопролитными), подавление восстаний и выступлений на Северном Кавказе и Средней Азии. Эти чекисты еще не вышли из состояния «кровавой бойни», как это было у их коллег из центрального аппарата и ряда региональных управлений НКВД. Оттого они и были лучше всех подготовлены к проведению политики «Большого террора» 1937–1938 гг.

В марте — мае 1937 года начинаются массовые аресты сотрудников ГУГБ НКВД, долгое время работавших с Ягодой: комиссара госбезопасности 2-го ранга К.В. Паукера, комиссара госбезопасности 2-го ранга A.M. Шанина, корпусного комиссара А.Х.Артузова-Фраучи, комиссара госбезопасности 3-го ранга Г.И. Бокия и других. Как правило, их дела попадали в 3-й отдел ГУГБ к Минаеву-Цикановскому, который умело вел их в «нужном русле» и подводил обвиняемых под расстрел «в особом порядке» или по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.

Кадровые перемены усложнили ситуацию в Наркомате внутренних дел. Новые требования руководства страны, клановая борьба в аппарате НКВД, аресты среди руководящих сотрудников НКВД — все это привело к слому карательной машины, отлаженной Ягодой и его сторонниками. Отладка же нового «механизма» требовала времени и сил.

Многие из начальников отделов и отделений центрального аппарата НКВД жаловались: дела в Наркомвнуделе идут «в порядке самотека», все предоставлены самим себе, многое приходится делать по своему уразумению, так как оперативных совещаний (столь привычных при Ягоде) у наркома почти не проводилось, а если их и созывали, то всего на 20–30 минут. На этих «пятиминутках» нарком требовал от своих подчиненных лишь одного: «Искать новые центры с врагами народа». От самого Ежова было невозможно получить ответа на целый ряд серьезных вопросов, возникающих в ходе следственной и агентурно-оперативной работы. Не лучшим образом показал себя в отладке нового «механизма управления» Наркомвнуделом и Фриновский. Справки на аресты большей частью санкционировал лично он. Эти документы могли лежать у первого зама Ежова месяцами. Его секретариат (под руководством комбрига В.А. Ульмера) «…работал беспорядочно, да так, что нужный документ приходилось искать целый день, а иногда его и совсем не находили» [502] .