Чтение онлайн

У Уинстона сердце стучало так сильно, что он сомневался, сможет ли говорить. Они сделали это, они, наконец, это сделали – вот и все, о чем он мог сейчас думать. Придя сюда, они поддались внезапному порыву, и какой несусветной глупостью было явиться сюда вместе; хотя на самом деле они двигались разными маршрутами и встретились лишь у двери О’Брайена. Но и сам приход в такое место являлся испытанием для нервной системы. Лишь в редких случаях человек мог попасть в жилища членов Внутренней партии или даже просто зайти в тот район города, где они обитали. Вся атмосфера огромного жилого дома, общее ощущение богатства и простора, непривычный запах хорошей пищи и отличного табака, тихие и невероятно быстроходные лифты, скользящие вверх и вниз, слуги в белых пиджаках, спешащие туда-сюда – все немного пугало. Хотя у него имелся достоверный предлог для прихода сюда, каждый шаг наполнял его ужасом, что из-за угла вдруг появятся охранники в черной униформе, потребуют документы и прикажут немедленно удалиться. Однако слуга О’Брайена впустил их без колебаний. Это был маленький темноволосый мужчина, одетый в белый пиджак, с ромбовидным лицом, на котором отсутствовало всякое выражение – возможно, китаец. Он повел их по коридору с мягким ковром и стенами, обшитыми белыми панелями – все исключительной чистоты. И это тоже пугало. Уинстон не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь видел коридор, стены которого не хранили бы темные следы от постоянного контакта с телами людей.

О’Брайен держал в руке листок бумаги, который он, казалось, внимательно изучал. Его крупное лицо, склонившееся так, что виден был только профиль, выглядело одновременно внушительным и умным. Наверное, секунд двадцать он сидел, не шевелясь. Затем он придвинул к себе диктопис и записал сообщение на гибридном жаргоне работников всех министерств:

Позиции один запятая пять запятая семь одобрить сплошь точка предложение по позиции шесть дваплюс нелепость грань с мыслепреступлением отменить точка не продолжать конструктивно до получения полных плюсовых оценок перевыполнения по машиностроению точка конец сообщения.

Он неспешно поднялся со стула и пошел к ним по ковру, заглушающему звук шагов. Атмосфера некой официальности, окружавшая его, исчезла вместе со словами новодиалекта, но лицо было угрюмее, чем обычно, словно он недоволен, что его побеспокоили. Ужас, испытываемый Уинстоном, на мгновенье сменился приступом простого смущения. Он подумал, что, возможно, допустил глупую ошибку. С чего он на самом деле взял, будто О’Брайен – политический заговорщик? Только быстрый взгляд и одна выразительная фраза, а кроме этого, тайные соображения, опирающиеся на сон. Он не мог даже отступить и притвориться, будто пришел лишь забрать словарь, потому что как тогда объяснить присутствие Джулии? Проходя мимо телеэкрана, О’Брайен, казалось, вдруг о чем-то вспомнил. Он остановился, наклонился в сторону и нажал кнопку на стене. Раздался резкий щелчок. Голос оборвался.

Джулия тихонько вскрикнула, сдавленно выразив удивление. Даже Уинстон, охваченный приступом паники, был столь озадачен, что не сумел придержать язык.

– Вы можете его выключать! – воскликнул он.

– Да, – ответил О’Брайен, – мы можем его выключать. У нас есть такая привилегия.

Сейчас он стоял прямо перед ними. Его мощная фигура точно нависала над парочкой, и выражение его лица было по-прежнему непроницаемым. Он ждал, и вроде бы сердито, пока Уинстон заговорит, но о чем? Даже сейчас О’Брайен все еще казался просто занятым человеком, который раздраженно интересуется, зачем его отвлекли от важных занятий. Все молчали. После выключения телеэкрана в комнате повисла мертвая тишина. Секунды тянулись невероятно долго. Уинстон с трудом, но продолжал смотреть прямо в глаза О’Брайену. Затем вдруг мрачное выражение лица хозяина квартиры сменилось неким предчувствием улыбки, которая вот-вот появится. Характерным движением О’Брайен поправил очки на носу.

– Я скажу или вы начнете? – спросил он.

– Я скажу, – быстро ответил Уинстон. – Эта штука и вправду выключена?

– Да, все выключено. Мы одни.

– Мы пришли сюда, потому что…

Он замолчал, впервые осознавая, насколько неясны его мотивы. В действительности он сам не знал, какую помощь ждет от О’Брайена, а потому трудно объяснить, зачем он пришел сюда. Он продолжил, понимая, что любые слова, сказанные им, прозвучат неубедительно и вычурно:

– Мы считаем, что существует заговор, что-то вроде секретной организации, борющейся с Партией, и что вы имеете к ней отношение. Мы хотим вступить в нее и работать на нее. Мы враги Партии. Мы не верим в принципы Ангсоца. Мы мыслепреступники. А еще мы прелюбодеи. Я говорю это вам потому, что мы хотим быть честными с вами. Если вы желаете, чтобы мы еще в чем-то признались, то мы готовы.

Он прервался и бросил взгляд через плечо, поскольку ему показалось, будто открылась дверь. И точно: без стука вошел маленький желтолицый слуга. Уинстон увидел, что он несет поднос с графином и бокалами.

– Мартин – один из нас, – буднично заметил О’Брайен. – Несите напитки сюда. Ставьте их на круглый стол. Стульев хватает? Тогда мы можем присесть и поговорить с комфортом. Несите и себе стул, Мартин. У нас дело. Следующие десять минут вы не слуга.

Маленький человечек сел на стул – довольно непринужденно, но все еще с видом слуги – слуги, наслаждающегося оказанной ему привилегией. Уинстон взглянул на него уголком глаза. Ему пришло в голову, что этот человек всю свою жизнь играет роль и что даже сейчас он опасается и не хочет сбрасывать привычную маску. О’Брайен взял графин за горлышко и наполнил бокалы темно-красной жидкостью. В голове Уинстона вспыли смутные воспоминания о том, как давным-давно он видел то ли на стене, то ли на заборе огромную бутылку из электрических огней, которые перемещались туда-сюда и будто выливали содержимое в бокал. Сверху жидкость казалась почти черной, а в графине она рубиново мерцала. Запах был кисло-сладким. Он видел, как Джулия поднимает бокал и с откровенным любопытством вдыхает его аромат.

– Это называется вином, – пояснил О’Брайен с легкой улыбкой. – Вы наверняка читали о нем в книгах, не сомневаюсь. Однако боюсь, что члены Внешней партии видят его крайне редко. – Его лицо снова стало серьезным, и он поднял бокал. – Думаю, нам следует для начала выпить за здоровье. За здоровье нашего вождя, за Эммануэля Гольдштейна.

Уинстон с энтузиазмом взялся за бокал. Он читал о вине и мечтал о нем. Оно, подобно стеклянному пресс-папье и наполовину забытым стишкам Чаррингтона, принадлежало к исчезнувшему, романтичному прошлому, к былым временам, как он любил называть этот период в своих тайных размышлениях. По каким-то причинам он всегда думал, что вино очень сладкое на вкус, как варенье из ежевики, и сразу же ударяет в голову. Но, сделав глоток, он явно разочаровался. Правда состояла в том, что после многих лет употребления джина, он почти не чувствовал вкуса вина. Он поставил пустой бокал на стол.

– То есть такой человек – Гольдштейн – существует? – спросил он.

– Да такой человек существует, и он жив. А где он, этого я не знаю.

– А заговор, организация? Это правда? Разве это не выдумка полиции мыслей?

– Нет, это правда. Мы называем ее Братством. Вы никогда не будете знать о Братстве много – лишь то, что оно существует и что вы состоите в нем. Я к этому еще вернусь. – Он посмотрел на наручные часы. – Даже членам Внутренней партии не стоит выключать телеэкран более чем на полчаса. И вам не следовало приходить сюда вместе, уйдете вы по отдельности. Вы, товарищ, – он кивнул в сторону Джулии, – покинете квартиру первой. В нашем распоряжении двадцать минут. Вы понимаете, что я должен сначала задать вам несколько вопросов. В общих чертах, на что вы готовы?

– На все, что в наших силах, – ответил Уинстон.

О’Брайен немного повернулся на стуле, так чтобы смотреть прямо на Уинстона. Он почти не обращал внимания на Джулию, будто считал само собой разумеющимся, что Уинстон будет говорить за нее. Он начал задавать вопросы тихим невыразительным голосом, словно весь этот процесс был рутиной, чем-то вроде катехизиса, словно большинство ответов уже было известно ему.

– Вы готовы отдать свои жизни?

– Да.

– Вы готовы совершить убийство?

– Да.

– Совершить террористический акт, который может привести к смерти сотен невинных людей?

– Да.

– Предать свою страну и служить иностранным государствам?

– Да.

– Вы готовы обманывать, заниматься подлогом, шантажировать, разлагать детские умы, приучать к наркотикам, поощрять проституцию, разносить венерические заболевания – делать все, что может деморализовать и ослаблять власть Партии?

– Да.

– Если, к примеру, ради дела потребуется плеснуть серную кислоту в лицо ребенку, вы готовы на это?

– Да.

– Вы готовы полностью потерять свою личность и прожить оставшуюся жизнь как официант или портовый рабочий?

– Да.

– Вы готовы совершить самоубийство, если и когда мы прикажем вам это сделать?

– Да.

– Вы готовы, вы оба, расстаться и никогда больше не видеться?

– Нет! – нарушила молчание Джулия.

Уинстону показалось, что до его ответа прошла целая вечность. На мгновенье он даже будто бы утратил способность говорить. Язык шевелился беззвучно, произнося начальный слог то одного, то другого слова – и так снова и снова. И пока он не сказал, он даже не знал, что именно он собирается ответить.