Чтение онлайн

– Вы знаете последнюю строчку! – воскликнул Уинстон.

– Да, я знаю последнюю строчку. Но сейчас, боюсь, вам пора уходить. Я хотел бы вам тоже таблетку дать.

Когда Уинстон встал, О’Брайен протянул ему руку. Пальцы Уинстона хрустнули от крепкого рукопожатия. Шагнув за порог, Уинстон обернулся, но О’Брайен, видимо, уже обдумывал что-то другое. Он ждал, держа руку на кнопке, включавшей телеэкран. За его спиной виднелся письменный стол с зеленой лампой на нем, диктопис и проволочные корзинки, доверху заполненные бумагами. Действие завершилось. Уинстону пришло в голову, что через полминуты О’Брайен вернется к делам, к важной работе на благо Партии.

Глава 9

Уинстон от усталости ощущал себя студнем. Студень – подходящее слово. Оно вдруг почему-то пришло ему в голову. Ему казалось, что он похож на желе не только из-за слабости, но еще и из-за полупрозрачности. Подними он сейчас руку – и через нее можно на свет смотреть. Огромная нагрузка на работе высосала из него кровь и лимфу, оставив лишь хрупкое сплетение нервов, кости и череп. Все ощущения стали намного резче и сильнее. Комбинезон натирал плечи, тротуар раздражал ступни, и даже сгибание требовало таких усилий, что хрустели суставы.

За пять дней он отработал более девяноста часов. Как и все остальные в Министерстве. Но сейчас все закончилось, и в буквальном смысле слова работы не было – совершенно никакой партийной работы до завтрашнего утра. Он мог шесть часов провести в убежище, а еще девять – в собственной постели. Светило ласковое послеполуденное солнце, и он медленно шел по грязной улице в сторону магазинчика мистера Чаррингтона, поглядывая одним глазом, не появился ли где патруль, но при этом будучи почему-то убежденным, что сегодня ему ни от кого не грозит опасность. Тяжелый портфель, который он нес, на каждый шаг отвечал ударом по колену, отчего по ноге вверх и вниз бежали мурашки. Внутри портфеля лежала книга, которой он владел уже шесть дней, но пока еще не начинал читать и даже взглянуть на нее не успел.

На шестой день Недели ненависти, после процессий, речей, криков, песен, флагов, транспарантов, фильмов, восковых фигур, боя барабанов и визга труб, топота марширующих ног, лязганья танковых гусениц, рева эскадрилий, грохота орудий – после шести дней всего этого, когда судороги всеобщего оргазма дошлидо пика, а ненависть к Евразии кипела так сильно, что, попади в руки толпе две тысячи евразийских военных преступников, которых предполагалось публично казнить через повешение в последний день мероприятий, их бы просто разорвали на куски – как раз в этот момент было объявлено, что Океания больше не воюет с Евразией. Теперь Океания находится в состоянии войны с Истазией. А Евразия отныне союзник.

Конечно, никого не готовили к таким переменам. Просто стало известно – внезапно и сразу всем, – что врагом является Истазия, а не Евразия. Когда это случилось, Уинстон принимал участие в демонстрации на одной из площадей в центре Лондона. Дело было поздним вечером – белые лица и алые флаги заливал свет прожекторов. На площади собралось несколько тысяч человек, включая большую группу школьников – около тысячи ребят, – одетых в форму Разведчиков. С платформы, обтянутой красной материей, к публике обращался оратор из Внутренней партии – маленький, тощий человечек с непропорционально длинными руками и большим лысым черепом, над которым развевалось несколько жидких прядей волос. Словно маленький Румпельштильцхен, он корчился от ненависти; одной рукой мужчина вцепился в микрофон, а другой, огромной, будто висящей на костлявом запястье, он угрожающе резал воздух над своей головой. Его голос, которому усилители придали металла, гудел о бесконечных зверствах, массовых убийствах, депортациях, мародерстве, насилии, истязании заключенных, бомбардировке мирного населения, лживой пропаганде, неоправданной агрессии, нарушении мирных соглашений. Слушая его, было невозможно сначала не поверить ему, а потом не сойти с ума. С каждой секундой толпа все больше и больше накалялась, и голос оратора тонул в первобытном животном реве, непроизвольно вырывавшемся из тысяч глоток. Самые дикие крики раздавались оттуда, где находились школьники. Речь звучала уже минут двадцать, когда на платформу торопливо взобрался посыльный с листком бумаги, который он передал выступающему. Тот развернул листок и, не прерывая своей речи, прочитал его. Ни в его голосе, ни в манере вести себя ничего не изменилось, содержание спича тоже осталось прежним, только вдруг имена стали другими. И без всяких слов по толпе прокатилась волна понимания. Океания воевала с Истазией. Уже в следующее мгновение образовалась страшная суматоха. Флаги и транспаранты, украшавшие всю площадь, оказались неверными! Почти на половине из них изображены не те лица. Да это саботаж! Работа агентов Гольдштейна! Во время буйной интерлюдии плакаты срывали со стен, флаги рвали в клочья и топтали ногами. Разведчики, демонстрируя чудеса ловкости, карабкались по крышам и отрезали транспаранты, привязанные к трубам. В течение двух-трех минут все было кончено. Оратор, продолжавший душить микрофон рукой, наклонился вперед, помахал свободной верхней конечностью и вернулся к своей речи. Еще минута – и толпа вновь взорвалась диким ревом гнева. Ненависть плескалась точно так же, как раньше, только цель поменялась.

Более всего Уинстона потом поразило то, как ловко оратор переключился с одного на другое прямо на середине фразы – не просто без паузы, но даже не нарушив синтаксическую структуру предложения. Однако сейчас его занимали другие мысли. В самый разгар суеты, когда срывали плакаты, мужчина, чьего лица он не видел, тронул его за плечо и произнес: «Извините, мне кажется, вы уронили портфель». И он, не сказав ни слова, рассеянно взял портфель. Он знал, что вряд ли сможет заглянуть в него в ближайшие дни. Как только закончилась демонстрация, он немедленно отправился в Министерство правды, хотя было уже почти двадцать три часа. Так же поступили и все остальные работники Министерства. По телеэкрану передали приказ всем явиться на рабочее место, но этого и не требовалось.

Океания находится в состоянии войны с Истазией: Океания всегда воевала с Истазией. Большая часть политической литературы, выпущенной за пять лет, сейчас совершенно устарела. Отчеты и доклады всех видов, газеты, книги, памфлеты, фильмы, музыкальные произведения, фотографии – все надлежало исправить с быстротой молнии. Хотя никаких директив не выпустили, стало известно, что руководители Департамента хотят в течение одной недели уничтожить всяческие упоминания о войне с Евразией или союзе с Истазией. Работы выше крыши – особенно потому, что связанные с этим процессы нельзя было называть своими именами. Всем в Департаменте документации приходилось работать по восемнадцать часов в сутки с двумя трехчасовыми перерывами для сна. Из подвалов притащили матрасы и положили их в коридорах; официанты из столовой развозили на тележках еду – сэндвичи и кофе «Победа». Каждый раз, уходя на короткий перерыв для сна, Уинстон старался очистить стол от бумаг, но каждый раз, приползая обратно со слипающимися глазами и болью во всем теле, он обнаруживал очередную кучу бумажных рулонов, покрывающих стол, как снежный занос, наполовину заваливших диктопис и даже валяющихся на полу; так что первым делом всегда приходилось складывать бумаги в более или менее аккуратные стопки, дабы освободить себе рабочее место. А хуже всего то, что работу никоим образом нельзя было назвать чисто механической. Часто было достаточно заменить одно имя другим, но все подробные отчеты о событиях требовали внимания и творческого подхода. Важными оказывались и приличные географические знания, когда нужно было перенести войну из одной части мира в другую.

На третий день глаза болели невыносимо, и Уинстону приходилось постоянно протирать очки. Все это напоминало борьбу с непосильной физической работой – с чем-то таким, от чего ты можешь отказаться и что ты, несмотря ни на что, из-за нервного азарта хочешь довести до конца. Когда он вдруг ненадолго приходил в себя, то не волновался о том, что каждое слово, сказанное им в диктопис, каждый штрих чернильного карандаша на бумаге являлись намеренной ложью. Как и все в Департаменте, он беспокоился лишь о том, чтобы подделка была идеальной. Утром на шестой день поток бумажных рулонов заметно уменьшился. Вот уже целых полчаса ничего не вываливается из трубки; потом один сверток, и все. И повсюду в этот момент работа пошла на спад. По Департаменту пронесся глубокий и отчасти затаенный вздох. Великий подвиг, о котором, конечно, не упоминалось, свершился. И сейчас ни один человек не мог бы доказать с помощью документальных свидетельств, что когда-то шла война с Евразией. В двенадцать ноль-ноль неожиданно объявили, что все работники Министерства свободны до завтрашнего утра. Уинстон, в чьем портфеле до сих пор лежала книга (портфель стоял у него в ногах, пока он работал, и Уинстон клал его под голову, когда спал), отправился домой, побрился и едва не уснул в ванне, хотя вода была чуть теплая.

Блаженно хрустя суставами, он поднялся по ступенькам в помещение над магазинчиком мистера Чаррингтона. Он устал, но спать больше не хотелось. Он открыл окно, зажег маленькую грязную керосинку и поставил кипятиться воду для кофе. Джулия должна вот-вот прийти, а пока у него есть книга. Он устроился в старом кресле и расстегнул замки на портфеле.

Толстый черный том в самодельном переплете заглавия на обложке не имел. Печать тоже выглядела слегка неровной. Обтрепанные по краям страницы раскрывались легко – книга прошла через множество рук. Титульный лист гласил:

Эммануэль Гольдштейн

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА ОЛИГАРХИЧЕСКОГО КОЛЛЕКТИВИЗМА

Уинстон начал читать:

Глава I

Незнание – сила

На протяжении всей зафиксированной письменно истории, а вероятно, уже с конца неолита в мире существовали люди трех типов: Высшие, Средние и Низшие. От века к веку они делились на группы по различным основаниям, по-разному именовались, различались количественно, равно как и их отношениями друг с другом, но структура общества по сути своей всегда оставалась неизменной. Даже после огромных переворотов и, казалось бы, необратимых изменений, снова возникала все та же модель – как гироскоп, возвращающийся в прежнее положение, куда бы его ни толкали.

Цели этих групп совершенно несовместимы…

Уинстон остановился, главным образом, чтобы порадоваться тому, что читает с комфортом и находясь в безопасности. Он был один: ни телеэкранов, ни ушей у замочной скважины, не нужно нервно оглядываться через плечо или прикрывать страницу рукой. Ласковый солнечный воздух играл с его щекой. Откуда-то издалека доносились слабые детские крики, в самой же комнате ничего, кроме стрекотания часов, слышно не было. Он сел в кресло поглубже и положил ноги на каминную решетку. Нега, блаженство. Внезапно, как иногда это бывает, когда ты знаешь, что все равно прочитаешь всю книгу целиком и будешь перечитывать каждое ее слово, он открыл том наугад и оказался на главе III. Он продолжил чтение: