Чтение онлайн

– Нет, – вымолвил он наконец.

– Хорошо, что вы это сказали, – произнес О’Брайен. – Нам нужно знать о вас все.

Он повернулся к Джулии и добавил уже более выразительным голосом:

– Вы понимаете, что, даже если он выживет, он может стать совсем другим человеком? Возможно, мы прикажем ему принять новую личность. Лицо, движения, форма рук, цвет волос и даже голос, возможно, изменятся. И вы сами, может быть, станете другим человеком. Наши хирурги способны менять людей до неузнаваемости. Иногда это необходимо. Иногда мы даже идем на ампутацию конечности.

Уинстон не удержался и бросил еще один взгляд на монголоидное лицо Мартина. Шрамов не видно. Джулия побледнела так сильно, что у нее выступили веснушки, однако она смело глядела в глаза О’Брайену. Она пробормотала нечто похожее на согласие.

– Хорошо. Об этом договорились.

На столе лежал серебряный портсигар. О’Брайен рассеянно пододвинул его к себе, взял одну сигарету и начал медленно расхаживать взад и вперед, словно так ему лучше думалось. Сигареты были очень хорошими – толстыми, плотно набитыми, а бумага – непривычно шелковистая на ощупь. О’Брайен снова взглянул на наручные часы.

– Вам лучше вернуться в буфетную, Мартин, – сказал он. Через четверть часа буду включать. Хорошенько посмотрите на лица товарищей перед уходом. Вы будете с ними встречаться. А я, скорее всего, нет.

Точно так же, как при входе, темные глазки маленького человечка заскользили по их лицам. Он осматривал их без всякого дружелюбия. Запоминая их внешний вид, он не проявлял к ним и малейшего интереса и, казалось, ничего не чувствовал. Уинстону пришло в голову, что синтетическое лицо, возможно, не способно менять выражение. Не говоря ни слова и не прощаясь, Мартин вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. О’Брайен продолжал ходить по комнате, засунув одну руку в карман черного комбинезона, а другой держа сигарету.

– Вы понимаете, – сказал он, – что будете сражаться в темноте. Вы всегда будете в темноте. Вы будете получать приказы и подчиняться им, не зная зачем. Позже я пришлю вам книгу, из которой вы узнаете об истинной природе того общества, в котором мы живем, и о стратегии, с помощью которой мы хотим его разрушить. Прочитав эту книгу, вы станете полноправными членами Братства. Но кроме общих целей борьбы и непосредственных задач настоящего момента вы никогда ничего не будете знать. Я говорю вам, что Братство существует, но не могу сказать вам сколько в нем человек – сотни или десять миллионов. Вы лично не будете знать и десятка человек. Вы получите три-четыре контакта, которые будут обновляться время от времени по мере их исчезновения. Поскольку здесь ваш первый контакт, он сохранится. Получая приказы, знайте, что они исходят от меня. Если нам будет нужно с вами связаться, то мы сделаем это через Мартина. Когда вас в конце концов схватят, вы признаетесь. Это неизбежно. Но вы сможете мало в чем признаться, кроме своих собственных действий. Вы не выдадите больше горстки незначительных людей. Скорее всего, даже не выдадите меня. Возможно, к тому времени я умру или стану другим человеком с совершенно иным лицом.

Он продолжал ходить туда-сюда по мягкому ковру. Несмотря на массивное тело, его движения отличались грацией. Она сказывалась даже в том, как он убирал руку в карман и как обращался с сигаретой. В нем чувствовалась не просто сила, а уверенность и скрывающаяся за иронией проницательность. Однако каким бы ни был он серьезным, в нем отсутствовали признаки узости мысли, свойственной фанатикам. Об убийствах, суицидах, венерических заболеваниях, ампутированных конечностях и перекроенных лицах он говорил с легкой насмешкой. «Это неизбежно», – произнес он, а голос его, казалось, хотел сказать: «Мы идем на это – решительно. Но мы не этим будем заниматься, когда жизнь снова станет такой, что ее стоит жить». На Уинстона нахлынула идущая от О’Брайена волна восхищения, почти обожания. На мгновенье он забыл о фигуре Гольдштейна, находящегося в тени. Глядя на сильные плечи О’Брайена и грубо очерченное лицо – некрасивое и вместе с тем умное, трудно было поверить, что такой может потерпеть поражение. Нет такой уловки, которую он бы не разгадал, нет такой опасности, которую он бы не предвидел. Похоже, даже Джулия впечатлилась. Она отложила сигарету и внимательно слушала. Между тем О’Брайен продолжал:

– До вас, конечно, доходили слухи о существовании Братства. Не сомневаюсь, что у вас сложилось свое представление о нем. Вы, вероятно, воображаете огромный подпольный мир заговорщиков, секретные собрания в подвалах, нацарапанные на стенах послания, распознавание друг друга по паролю или особому жесту руки. Ничего этого нет. Члены Братства не могут узнать друг друга каким-либо способом, ни один из них не знает в лицо более чем несколько человек. Сам Гольдштейн, попади он в руки полиции мыслей, не смог бы предоставить полный список членов или выдать какую-либо информацию, которая помогла бы получить полный список. Таких списков не существует. Братство нельзя уничтожить, потому что оно не является организацией в привычном смысле этого слова. Ничто не скрепляет его, кроме идеи, которая в свою очередь неистребима. Вы не сможете поддерживать себя ничем иным – лишь идеей. У вас не будет ни товарищеского плеча, ни ободрения. Когда вас в конце концов схватят, не ждите помощи. Мы никогда не помогаем своим членам. Самое большее, если крайне необходимо, чтобы кто-то хранил молчание, нам иной раз удается передать в камеру острую бритву. Вам придется привыкнуть жить без результата и без надежды. Вы будете работать в течение некоторого времени, затем вас поймают, вы признаетесь и после умрете. Это единственный результат, который вам суждено увидеть. Нет никаких оснований полагать, что значимые изменения произойдут за время жизни нашего поколения. Мы мертвы. Настоящая жизнь лишь в будущем. Мы только строим ее, будучи сами горстками пыли или обломками кости. Однако никто не знает, когда наступит это будущее. Может быть, через тысячу лет. В настоящем же ничто невозможно, кроме как понемногу расширять область здравомыслия. Мы не можем действовать сообща. В наших силах лишь распространять знания, передавая их от человека к человеку, от поколения к поколению. У нас нет другого пути в условиях существования полиции мыслей.

Он остановился и в третий раз посмотрел на наручные часы.

– Вам почти пора уходить, товарищ, – сказал он Джулии. – Подождите. Графин еще наполовину полный.

Он налил вина в бокалы и первым поднял свой.

– Ну, за что на сей раз? – спросил он все с той же легкой иронией в голосе. – За обман полиции мыслей? За смерть Большого Брата? За человечество? За будущее?

– За прошлое, – произнес Уинстон.

– Прошлое важнее, – серьезно согласился О’Брайен.

Они осушили бокалы, и уже через секунду Джулия поднялась, чтобы уйти. О’Брайен взял маленькую коробочку с верха шкафчика, достал оттуда плоскую белую таблетку и велел Джулии положить ее под язык. Важно, объяснил он, чтобы не пахло вином: лифтеры очень наблюдательны. Как только дверь за ней захлопнулась, он тут же, казалось, забыл о существовании девушки. Он снова прошелся взад и вперед и затем остановился.

– Надо еще кое о чем договориться, – сказал он. – Я полагаю, у вас есть какое-то тайное место?

Уинстон рассказал о комнате над лавочкой мистера Чаррингтона.

– Пока пойдет. Позже мы организуем для вас что-то другое. Важно почаще менять убежища. А еще я как можно скорее пришлю вам экземпляр КНИГИ. – О’Брайен, как заметил Уинстон, даже произносил это слово так, будто оно написано заглавными буквами. – Вы понимаете, книги Гольдштейна. Может быть, на днях, я как раз получу ее. Вы, наверное, догадываетесь, что экземпляров ее немного. полиция мыслей охотится на них и уничтожает почти так же быстро, как нам удается выпускать их. Но это практически не имеет значения. Книгу нельзя уничтожить. Если пропадет последний экземпляр, мы сможем воспроизвести ее слово в слово. Вы ходите на работу с портфелем?

– Как правило, да.

– Как он выглядит?

– Черный, очень потертый. С двумя застежками.

– Черный, с двумя застежками, очень потертый – понятно. Однажды, довольно скоро, но дату я не могу назвать, одно из утренних заданий будет содержать опечатку, и вы попросите повтор. На следующий день вы придете на службу без портфеля. И в какое-то время, в течение дня, на улице человек тронет вас за руку и скажет: «Вы, кажется, уронили портфель». В нем и будет экземпляр книги Гольдштейна. В течение двух недель его нужно вернуть.

Он помолчал.

– Через пару минут вам нужно идти, – сказал О’Брайен. – Мы встретимся снова…Если нам суждено снова встретиться…

Уинстон поднял на него глаза:

– Там, где нет темноты? – спросил он робко.

О’Брайен кивнул, не выказав и малейшего удивления.

– Там, где нет темноты, – подтвердил он, будто понял намек. – Да, кстати, вы ничего не хотите сказать до того, как уйдете? Какое-нибудь сообщение? Или вопрос?

Уинстон задумался. Вроде бы ему нечего больше спрашивать. Еще меньше хотелось произносить высокопарные и банальные фразы. И вместо того, чтобы поинтересоваться у О’Брайена о чем-то, имеющем прямое отношение к нему или Братству, он вдруг мысленно увидел совмещенную картину-видение темной спальни, где провела последние дни его мать, и маленькой комнатки над магазинчиком мистера Чаррингтона, стеклянного пресс-папье и гравюры на стали, оправленной в раму из розового дерева. И он вдруг почему-то сказал:

– А вам случайно не приходилось слышать одно старое стихотворение, которое начинается так: «Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны»?

И снова О’Брайен кивнул. И с обычной для него серьезной учтивостью закончил строфу:

Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны,

Колокол Сент-Мартина требует три фартинга.

«А заплатишь мне ли?» – зазвенел Олд-Бейли.

«Выставлю вам магарыч», – раззвонился вдруг Шортдич.