Чтение онлайн

— Да, верно. Он возглавлял его с 1950 по 1957 год, а затем уволился. Желаю ему удачи.

Одно было ясно: даже спустя три десятилетия Грегуар Милле, казалось, все еще питал к Лагарду некую злобу и сохранил о нем неизменное воспоминание. Он открыл дверь своего кабинета и пригласил полицейскую сесть. Та достала из папки фотографию и протянула ему.

— Все, что мы знаем о нем, это то, что он на этой фотографии, вероятно, сделанной в больнице Мерэн в Бресте, рядом с урологом по имени Андре Эскремье. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

— Нет...

Он постучал по лицу Лагарда.

— Значит, он поселился там после... В глубине Бретани... В больнице, очевидно... А зачем вы его ищете?

— Мы считаем, что его жизнь сейчас в опасности.

Флоранс порылась в сумке и отдала ему пакет с фотографиями обнаженных детей.

— У нас есть веские основания полагать, что Лагард, когда работал в больнице Мёрен, был вовлечен в что-то серьезное, связанное с детьми, которых он лечил. То же самое касается хирурга Андре Эскремье.

Грегуар Милле сжав челюсти, досмотрел фотографии до конца.

— Расскажите мне о нем, — попросила она. — О его работе здесь, о его отношениях с пациентами...

Он встал и подошел к окну, выходящему в сад, сложив руки за спиной.

— Он пришел в институт в 1950 году, через несколько лет после меня. Я работал в CEDICS, и нашему тогдашнему директору нужно было нанять руководителя, поскольку предыдущий ушел на пенсию. Лагарду было чуть за тридцать, у него было блестящее будущее. Он написал замечательную диссертацию о гермафродитизме, явлении, которое его увлекало, и начал проводить университетские исследования по тому, что он называл «психосексуальной пластичностью в раннем детстве.

— Объясните, пожалуйста.

— Теория, согласно которой все новорожденные — это чистые листы, и именно окружающая среда определяет их сексуальную ориентацию. Он, как и многие другие, считал, что любого ребенка, мальчика или девочку, можно воспитать как представителя противоположного пола, если начать с самого раннего возраста. Сегодня это кажется абсурдным, но в 50-е годы это было реальностью, и эта точка зрения была почти единодушной среди клиницистов и ученых...

Флоренс слушала с упоением. Тема, которую он затронул, казалась идеально подходящей для их расследования. Миллет бросил на нее взгляд.

— Честно говоря, с самого начала я не ладил с Лагардом. Он был теоретиком-интеллектуалом, я находил его высокомерным, он излучал эго и амбиции. Дети, с которыми мы работаем, нуждаются в близости, в понимании сути их проблем. Лагард никогда не рассматривал их иначе, как лабораторных крыс, предназначенных для его статистики и исследований...

Он указал на свою трубку, лежащую на столе.

— Вы не против?

Инспектор кивнула. Он набил трубку табаком и зажег спичку.

— Чтобы перейти сразу к делу, он вел себя неподобающим образом по отношению к молодым пациентам института? — спросила Флоранс.

— Ясный вопрос, заслуживающий ясного ответа. Сейчас, оглядываясь назад, все кажется таким очевидным. Знаете, Альбер Лагард был нанят, чтобы творить добро. Но в конечном итоге он сеял только зло...

Вода в озере почернела, как будто ее поглотила тьма, которая с лавиной неслась по склонам. Окружающие вершины превратились в зловещее зрелище. Франк свернул на дорогу, которая впивалась в гору и, к счастью, была посыпана солью в тот день. После нескольких поворотов он въехал в Пасси, нашел план, о котором ему рассказала директор школы, и определил нужный ему путь: он был всего в одном-двух километрах отсюда.

Он продолжил свое путешествие. Небольшой городок с пустынными улицами и деревянными домами напоминал ему декорации Дикого Запада посреди Альп. Доехав до улицы Epagny, он больше не видел соли, только снег, примятый редкими машинами. Он понял, что без подходящих шин не доедет до места. Поэтому он припарковался на обочине, взял с собой фонарик и продолжил путь пешком.

Из долины дул резкий ветер, обжигая щеки. Местами было скользко, местами приходилось подниматься в гору. Шарко почувствовал, как сердце забилось чаще, когда дорога стала изгибаться. Температура была около минус пяти градусов. У указателя «Les Murets» он свернул на еще более узкую дорогу, по которой едва мог проехать автомобиль. Перед ним предстала внушительная група домиков, наполовину каменных, наполовину деревянных, освещенных садовыми фонарями и рождественскими украшениями, разбросанных по округе среди лугов и лесов. Лескюры в то время жили в доме № 4.

Молодой инспектор без труда нашел дома № 3 и № 5, но дома № 4 не было — или его больше не было. В конце аллеи он обнаружил скрытые руины, которые осветил лучем фонарика. Остатки фундамента, подвала, заросшие растительностью остатки окон. Франк подошел как можно ближе, переступил то, что когда-то было порогом, и оказался в хаосе. Везде были деревья, плющ, ежевика. Не было ни крыши, ни дверных косяков, ни потолка.
– Пожар, — подумал Шарко. Огонь уничтожил все.

Вдруг он почувствовал дуновение в спину, резко обернулся и оказался лицом к лицу с мужчиной, закутанным в толстую пуховик, с шапкой, надвинутой на ледяные голубые глаза. Он держал на поводке немецкую овчарку. Животное то и дело вставало на задние лапы, оскалив клыки. Из его пасти валил пар.

— Что вы здесь делаете?

— Я из полиции, — спокойно ответил Франк. — Я покажу вам свое удостоверение. Придержите собаку.

Он протянул удостоверение. Мужчина лет шестидесяти прикрикнул на своего пса, и тот сразу же заткнулся.

— Он не злой, — успокоился мужчина, кивая головой с извиняющимся выражением. — Простите, я живу неподалеку, и мы всегда внимательно относимся к незнакомцам, которые бродят по окрестностям, особенно когда темнеет и наступают праздники. За последние несколько месяцев у нас было много посетителей... Но что вы здесь делаете в такой час?

— Лескюры.

Брови его собеседника поднялись под шапкой. Ушанки, спадавшие на щеки, придавали ему немного тупой вид, но, по крайней мере, ему не должно было быть холодно, в отличие от Шарко, который замерз до костей.

— Лескюры? Вы пропустили несколько серий. Вы не в курсе этой мрачной истории с близнецами? Пожара?

— Ничего не знаю. Расскажите мне.

Мужчина колебался, но в конце концов решился.

— Я не был свидетелем трагедии, в то время я был в Лионе. Все это было до того, как я переехал в дом своих родителей. Но они десятки раз рассказывали мне об этой трагедии, и я сохранил их старые газетные вырезки... Это совсем рядом, я могу показать, если хотите.

— С удовольствием.

— А вы откуда?

— Из Парижа.

Мужчина свистнул сквозь зубы. Затем они оба спустились к дороге, повернули в сторону холмов и вошли в другую аллею, которая вела к домику, перед которым стоял грязный внедорожник.

ак только его отпустили, пес убежал в свою будку, рядом с сараем для дров. Шарко был не против теплого воздуха, обдавшим его щеки, когда он вошел в дом. Судя по скромности обстановки и легкому запаху затхлости, местный житель, должно быть, жил здесь один со своим псом.