Чтение онлайн

Особенно широко разные заменители — отруби, жмыхи, рисовая лузга, обойная пыль, мучные сметки и др. — использовались в хлебопекарной промышленности. В начале октября 1941 г. примеси к муке достигали 40 %. В конце ноября в хлебопечении стала использоваться целлюлоза, которой предприятия города зимой 1941/42 г. приготовили около 1000 т. Всего за годы блокады на выпечку хлеба пошло более 26 тыс. т различных примесей, что дало возможность увеличить выпечку хлеба на 50 тыс. т. Широко использовались заменители при выработке мясной и молочной продукции. [154]

«По вечерам… пьем гофманские капли…, — записал 28 декабря 1941 г. в своем дневнике блокадник И. Жилинский. — В аптеке ничего не стало. Нет ни гофманских, ни валериановых капель, нет скипидара — вообще трудно что-либо приобрести общеупотребительное — просто нет, а такие предметы, как сушеная черника, малина, клей и прочее, все разобрано полностью для употребления в пищу. В магазинах давно исчезла горчица. Из нее после вымочки пекли лепешки. Голод ужасная вещь». [155]

Ленинградцы радовались, когда в своих закромах вдруг обнаруживали что-то похожее на еду. «В кухонном столике нашел 3 сморщенных, высохших, с зеленой местами плесенью, картофелины, — читаем в том же дневнике И. Жилинского. — Они превратились в бобовую величину, наполненную будто канифолью. Запах картошки. Оля их устроила на буржуйке распарить, и их мы съели с шелухой, очистив лишь от зелени и грязи. Маленькое наслаждение ароматом картофеля, который для нас лишь мечта». [156]

В пищу шло даже то, что трудно себе представить в качестве еды. «Оля подобрала сегодня на улице свежий круглый конский помет, — записано в том же дневнике. — Он замерз. Положила его морозить за окно. Будет мука. Попробуем делать лепешки. На самое голодное, безвыходное положение… Ведь сегодня днем я так испытывал голод, что хотел сушить на плите, потолочь и съесть с чаем древесных опилок, что были на полу, после пилки с мамой дров на кухне». [157] Ели кошек, собак, ворон. «Весь день занимает мысль что бы поесть, — говорится в одном письме. — Мы с папой съели двух кошек, их так трудно найти и поймать, все смотрим собачку, но их совсем не видно. Одно спасение это дуранда, мама печет из нее лепешки. Кое-когда ее удается достать на рынке путем обмена на разные вещи». [158]

На рынках у спекулянтов и перекупщиков можно было обменять на хлеб и другие продукты ценные вещи, одежду, обувь. «Ура! М. И. принесла за крепдешиновое платье 3 кило хлеба», — пишет И. И. Жилинский. [159] Но многие становились жертвами жуликов. Например, одной женщине вместо манной крупы всучили какой-то состав, из которого делался клей. [160]

«Безнадежное положение, — записал в своем дневнике 28 декабря 1941 г. И. И. Жилинский, — смерть надвигается страшная, голодная, но мы как-то атрофированы безысходностью из этого положения. Каждый день все с жадностью прислушиваются к радио — не принесет ли оно новое продвижение наших войск к Ленинграду, но слышим всегда: или дело на месте, или продвигается медленно». [161]

Столь же сложной была в Ленинграде и топливная проблема. С началом блокады город лишился привозного топлива, на котором в основном базировались его промышленность, транспорт и городское хозяйство, а также и значительной части местного топлива, так как районы Ленинградской области, где располагались торфопредприятия и лесоразработки, были заняты противником.

На 1 сентября 1941 г. в Ленинграде оставалось 642 тыс. т угля, что обеспечивало промышленность на 50 дней, электростанции на 100 дней и других потребителей на 60–65 дней. Имевшихся на складах 370 тыс. куб. м дров могло хватить хлебозаводам на 60 дней, столовым на 22 дня, электростанциям на 18 дней. Запасы нефтепродуктов не могли обеспечить и месячной потребности города. [162]

Резко сократилась выработка электроэнергии. Причиной этого являлся не только недостаток топлива, но и то, что такие электростанции, как Волховская, Свирская, Дубровская, оказались за кольцом блокады. Если в первой половине сентября 1941 г. дневная выработка электростанций Ленинграда составляла 6.8 млн квтч, то с 25 декабря она упала до 1 млн квтч. В последующие месяцы произошло еще большее падение выработки электроэнергии. Если в декабре 1941 г. всего было выработано 50 млн квтч, то в январе 1942 г. — 13.07 млн квтч, а в феврале — 7.48 млн квтч. [163] Поэтому были приняты меры к строгой экономии топлива и электроэнергии. С 17 ноября Ленинград погрузился во тьму. С этого дня пользоваться электроэнергией в пределах установленных лимитов разрешалось только в зданиях Смольного, Главного штаба, отделений милиции, райкомов партии, райисполкомов, райвоенкоматов, штабов МПВО, телеграфа, почтамта, телефонных станций, городской пожарной охраны, судебных органов, в госпиталях и больницах, конторах домохозяйств, здании Ленэнерго. 6 декабря прекратилось центральное отопление жилых зданий, 20 декабря на улицах и площадях города застыли троллейбусы, а 3 января 1942 г. остановилось движение трамваев. 52 трамвая, не добравшись до парков, застряли на линиях. [164]

Наступившие холода резко изменили быт блокадного Ленинграда. Зимой 1941/42 г. жилые помещения освещались коптилками и лучинами. Во многих домах не работал водопровод. Всего по городу зимой 1941/42 г. оказались замороженными 6369 домовых вводов или 43 % от общего количества и 91 адрес уличных магистралей протяжением 40 км. [165] Замерзание водопроводов и прекращение подачи воды обусловило и прекращение работы канализационной сети, что привело к значительному загрязнению квартир и домов. «Во дворах ужасно грязно, — записал 27 января 1942 г. в своем дневнике один блокадник. — Туалет и канализация не функционируют. Все отходы выносят во двор. Там вырыты две ямы для отбросов, но вокруг них все так загажено, что к ним не подступиться. Что будет, когда потеплеет? Есть приказ двор вычистить в течение 5 дней. Но нет никого, кто мог бы это сделать. Все так слабы при такой порции хлеба». [166]

Обессиленные люди, проживавшие в домах с замерзшим водопроводом, вынуждены были, выстаивая в длинных очередях, брать воду у водоразборных колонок и в прорубях рек. Для голодных и истощенных людей это было очень тяжелым и непосильным трудом. «Возили мы воду из Невы, — вспоминала Г. И. Петрова. — Это против Медного всадника… там прорубь была большая. Мы на коленочки вставали около проруби и черпали воду ведром… И вот пока довезем эту воду, она, конечно, уже в лед превращается. Приносили домой, оттаивали ее… Приходилось чаще ходить за водой. И было страшно скользко. Спускаться вниз к проруби было очень трудно. Потому что люди очень слабые были: часто наберет воду в ведро, а подняться не может. Друг другу помогали, тащили вверх, а вода опять проливалась». [167]

Не работали бани, прачечные, комнаты обогревались печами-времянками, так называемыми «буржуйками», которые мастерились самими ленинградцами и выпускались местной промышленностью. Но дров не было. «Дрова, — записал в дневнике И. И. Жилинский, — продаются на улицах на саночках по баснословной цене, а больше на продукты. Предлагают дрова на шоколад, который выдается по детским карточкам, и т. д.». [168] За отсутствием дров «буржуйки» топили мебелью, книгами, но «буржуйки», сделанные из кровельного железа, давали тепло пока топились.

«Наша жизнь робинзоновская, — записано в дневнике И. И. Жилинского 30 января 1942 г., — у нас в ходу лучинушка…, забыли баню…, нет парикмахерских, в квартирах, как, например, у нас, температура ночью 2—1,5 градуса, днем же всего 6–8 градусов, так что умыться не всегда можно. С ночи умывальник замерзает, днем холодно. Руки как у кочегаров, к тому же от работы изранены, загрязнены и закоптелые, с пригорелыми конечностями. Спим мы в ватниках, не раздеваясь (снимаем лишь валенки), под одеялом и сверху — пальто». [169]