Чтение онлайн

«Ночевать было, конечно, страшно, — вспоминала К. Н. Дубровина, — …все было выбито, мороз, холод страшный…, два окна забила — одно одеялом, другое старым ковром, так, чтобы хотя не дуло… Но это… лишило меня света. И я приспособилась так: я приходила в темноте и знала, что вот здесь — у меня кровать, залезала в эту нору, как я ее называла, ложилась до утра и в таком холоде… Несколько подушек на себя наваливала». [170]

Очень осложнял обстановку в Ленинграде активизировавшийся преступный мир. Человек в экстремальных условиях проявляет не только свои лучшие человеческие качества — доброту, взаимопомощь, мужество и героизм. Природа человека полна зла, и это зло у отдельных личностей в войну вылезает наружу, что и нашло свое проявление в блокадном Ленинграде.

Преступники грабили квартиры, особенно когда их хозяева, спасаясь от бомб и снарядов, прятались в убежищах, а также квартиры эвакуированных и призванных в Красную Армию, возле булочных и в темных местах вырывали у женщин и стариков хлеб и хлебные карточки, похищали продукты в магазинах, на складах, в столовых. В январе 1942 г. было зарегистрировано 84, а в феврале — 48 случаев ограблений и убийств граждан с целью завладения продуктами питания и продуктовыми карточками. С целью похищения хлеба в этом же месяце было 72 случая нападений на повозки с хлебом и продуктовые магазины. За пять месяцев в столовых было выявлено хищений продовольствия на 260 тыс. р., [171] что по тем временам было значительной суммой.

На почве голода в Ленинграде развилось своеобразное блокадное воровство. «Мальчишки, особенно страдавшие от голода (подросткам нужно больше пищи), — вспоминал переживший блокаду академик Д. С. Лихачев, — бросались на хлеб и сразу начинали его есть. Они не пытались убежать: только бы съесть побольше, пока не отняли. Они заранее поднимали воротники, ожидая побоев, ложились на хлеб и ели, ели, ели». Но голод доводил некоторых ленинградцев до безумия. В ноябре 1941 г. в городе появилось трупоедство и людоедство. Трупоедство выражалось в обрезании у трупов мягких частей и употреблении их в пищу. Людоеды с целью поедания человеческого мяса убивали людей. Как правило, убивали незнакомых людей, заманивая их в квартиры для обмена товаров на продукты. «Так съели одну из служащих издательства АН — Вавилову, — пишет в своих воспоминаниях Д. С. Лихачев. — Она пошла за мясом (ей сказали адрес, где можно было выменять вещи на мясо) и не вернулась. Погибла где-то около Сытного рынка». [172]

Арестованные людоеды на допросах подробно рассказывали, сколько человек они умертвили и каким способом они это делали. Их рассказы здесь приведены не будут. Не следует из души человека вытаскивать самое мрачное. Скажу только, что людоеды убивали и употребляли в пищу взрослых и детей, родственников и даже своих детей. [173]

Большинство трупоедов и людоедов преступления совершали с целью добывания человеческого мяса для себя. Но были и такие, которые и ели человеческое мясо, и обменивали его на разные вещи. Некоторые добывали человеческое мясо для продажи.

Наибольший размах каннибализм получил в самый тяжелый период блокады, в январе — марте 1942 г. В дальнейшем эти преступления пошли на убыль, но не исчезли вплоть до конца 1942 г. 13 апреля 1942 г. начальник управления милиции Е. Грушко писал председателю исполкома Ленгорсовета П. С. Попкову: «За последнее время число случаев трупоедства в г. Ленинграде резко сократилось, однако еще довольно значительно и идет исключительно за счет похищения трупов и трупных частей с кладбищ: Охтинское, Серафимовское, Волковское, Митрофаньевское, Смоленское и др. Охрана на кладбищах… поставлена плохо. Хищения трупов и трупных частей совершаются в любое время суток. На кладбища приходят с мешками, топорами, где открыто производится расчленение трупов и части тела уносят с кладбища, а сторожевая охрана кладбищ бездействует». [174]

Голод и холод вызвали массовую смертность среди населения Ленинграда. Причиной смертности явилась алиментарная дистрофия — общее заболевание организма, вызванное голодным истощением (главным образом из-за отсутствия белков и жиров) и характеризовавшееся слабостью, исхуданием, отеками и резкими изменениями всех органов и тканей. [175] «…то, что делалось в результате голода, — вспоминал блокадник Е. С. Ляпин, — это было особенно ужасно, как менялся облик человека. Менялся облик, лицо, человек был вроде движущегося трупа, а известно, что это зрелище тяжелое. Эти желтые лица очень страшны, причем заметно остановившийся взгляд. Это не то, что когда болит рука или нога, и человек очень сильно мучается. Тут весь организм расстраивался, часто имелись нарушения психических процессов. Желтое лицо, остановившийся взгляд, заметно терялся голос, нельзя было по голосу судить, мужчина это или женщина, дребезжащий голос, существо, потерявшее возраст, пол». [176]

«Уже в начале декабря, — говорится в отчете управления предприятий коммунального обслуживания исполкома Ленсовета, — в городе все чаще и чаще можно было встретить людей истощенных, с опухшими лицами, отекшими ногами и замедленной походкой, опирающихся при ходьбе на палочки. Наблюдались нередко случаи, когда люди разных возрастов, нередко молодые мужчины, без всякой видимой причины падали на мостовых и панелях и не в состоянии были без посторонней помощи подняться. Некоторые из них поднимались и плелись дальше, не реагируя уже ни на что окружающее… а частично тут же на улице умирали». [177] За неделю с 6 по 12 декабря на улицах города скоропостижно скончался 841 человек, а в январе 1942 г. — 2207 человек. 2559 человек истощенных были подобраны на улицах и отправлены в больницы. В феврале на улицах города скоропостижно скончались 2105 человек. [178] «Умирали сначала мужчины, потому что мужчины мускулистые и у них мало жира, — вспоминает врач Г. А. Самоварова. — У женщин, маленьких даже, жировой подкладки больше. Но и женщины тоже умирали, хотя они все-таки были более стойкими». [179] Умирали женщины, отдававшие свою еду детям. «Так умерла наша сослуживица по издательству — О. Г. Давидович, — вспоминает Д. С. Лихачев. — Она все отдавала ребенку. Ее нашли мертвой в своей комнате. Она лежала на постели. Ребенок был с ней под одеялом, теребил мать за нос, пытаясь ее разбудить». [180]

Некоторым ленинградцам жизнь спасала смерть их близких. После кончины родственников они старались не сдавать их продовольственные карточки и продолжали получать по ним хлеб. «Каждый день канонада, взрывы, разрывы дальнобойных снарядов противника, но все так атрофировались, так всем осточертела эта жизнь, что не уделяют никакого внимания никакому грому, — записал И. И. Жилинский 30 января 1942 г. — Убьют, так убьют — лишь бы наповал и сразу. Один конец. Надоело страдать. У людей умирают родные — мужья, матери, сестры, больные дети. Никто не проронит слезы, как будто идет все нормально. Смерть ближнего, родного в семье приносит жизнь остающимся. Умершего выдерживают в холоде до конца месяца и получают по его карточке хлеб для себя… Сколько покойников есть, но скрываемых! А сколько их ежедневно везут и везут, без гробов, на детских саночках… На улице видишь: человек слаб и приседает на крыльце, так дворник просит не садиться и идти дальше, зная, что он умрет и надо потом его сплавлять в морг. Но если этот хорошо одет, то дворники относятся более почтительно и даже предлагают присесть на табурет — ведь потом он его и разденет. Сколько по городу умирают на улицах, а из морга на кладбище увозят голышами». [181] Известен случай, когда одна женщина спрятала в квартире труп своей сестры и, получая по ее карточкам хлеб, выжила. Видимо, боясь разоблачения, женщина труп не захоронила, и он оставался в квартире и после блокады. И лишь спустя много лет труп, превратившийся в высохшую мумию, был обнаружен новыми квартирантами. [182]

Каждый житель Ленинграда за зиму 1941/42 г. в среднем потерял 22.7 %, а в отдельных случаях и 35–40 % своего веса. Падение веса шло за счет почти полного израсходования жира (до 90–95 %), от потери веса сердца, печени, мышц. [183]

Трагедия пришла в каждый ленинградский дом. Многие семьи вымирали полностью. Вот какую жуткую картину увидел заместитель директора ремесленного училища № 12, посетивший в феврале 1942 г. жилище одного из своих учеников — отличника Кирюшкина, не являвшегося в училище несколько дней. В закопченной комнате ученик уже 18 дней спал на постели вместе с завернутым в полушубок отцом, умершим 18 дней назад. На другой кровати лежала его мать, умершая 14 дней назад. Рядом с матерью лежала также мертвая его 12-летняя сестра, умершая 10 дней назад. В углу копошились две его маленькие сестренки 6 и 8 лет, которых Кирюшкин просил не беспокоить, так как они скоро должны были умереть. [184]

Нельзя без содрогания читать ставший всемирно известным трагический дневник одиннадцатилетней школьницы Тани Савичевой, в котором со страшной последовательностью фиксируется, как один за другим погибали от голода члены большой семьи Савичевых.

Но и Таню не удалось спасти. Ее в тяжелом состоянии в августе 1942 г. по Ладоге вывезли из Ленинграда. 1 июня 1944 г. она умерла от прогрессирующей дистрофии и похоронена в поселке Шатки Нижегородской области.

В ноябре 1941 г. от истощения в городе погибло 11 тыс. человек, в декабре — около 54 тыс. человек. С наступлением холодов, когда в результате резкого обострения продовольственных трудностей, недостатка топлива и отсутствия электроэнергии страдания и лишения ленинградцев достигли апогея, смертность приняла катастрофические размеры. По подведенным в октябре 1942 г. итогам перерегистрации паспортов, осуществленной в июле— августе 1942 г., в Ленинграде, Колпине и Кронштадте в январе 1942 г. умерло 126 989 человек, в феврале — 122 680 человек, в марте — 98 481 человек, в апреле 66 365 человек, в мае — 43 127 человек. Наибольших размеров смертность в городе достигла в январе, феврале. [186] Великий город умирал. Но как писала находившаяся в Ленинграде Ольга Берггольц: «Смерть не дохнула нам в лицо удушающими газами, она просто вошла в каждого из нас как предельная слабость плоти, как грызущий голод, как постоянный ледяной озноб». [187]