Чтение онлайн

С ногайских степей пахнуло знойным августом, уж белые вершины недоступных гор задымились зыбким маревом, а французские гости со студентом Петрашкой и не думали покидать станицу Стодеревскую. Одни не спешили на родину, будто нашли в крохотном раю между пустошами и стылым хребтом Большого Кавказа что–то такое, от чего нельзя было оторваться, не оставив части своей души. Третий же, Петрашка, тоже маялся нудной болью, испепелявшей его изнутри. Многочисленные члены семьи лишь поглядывали на них искоса, не решаясь выпытывать причину, видную и без расспросов. Мадемуазель Сильвия с месье Буало помогали по хозяйству, всячески стремясь не быть обузой для большого семейного клана. Впрочем, их никто не прогонял, а в последнее время даже стали принимать за своих. Студент старался реже попадаться на глаза отцу, днями пропадая на рыбалке и на охоте. Он помнил о строгом наказе батяки после месячного отпуска отправить его на практику за границу. Но полковник будто забыл о своем обещании, окунувшись в заботы, которых с увеличением семьи заметно прибавилось. Глядя на страдальцев, и Захарка с Иришкой не торопились отправляться в Санкт — Петербург к новым местам своей службы. Ко всему, их с французами связывала какая–то тайна, которую они не переставали обсуждать, уединяясь в дальние углы хаты и заставлявшая их переносить сроки совместного отъезда. Прощание гостей с домом Даргановых постоянно откладывалось. Все словно ждали развязки любовного узла, от которого старшая из сестер Аннушка тоже спала с лица, позволив под темными своими глазищами образоваться лиловым кругам. Или смелого поступка кого–то из участников любовного многоугольника, кто одним ударом сумел бы разрубить этот узел, соединявший всех. Такой случай все не представлялся, он имел все права не произойти вообще из–за казачьего уклада жизни, во многом схожего с горским. И когда наступил бы последний срок, молодые люди, источенные чувствами как спелое яблоко червяками, разъехались бы в разные стороны влачить судьбу дальше. Только звездый плащ жизни, весь в прорехах, уже не согревал бы их как вначале пути, он ниспадал бы с плеч рубищем нищего, для которого и медный грош за счастье.

Надвигалась очередная операция русских войск по зачистке от многочисленных банд абреков территорий Большой Чечни и примыкающего к ней Дагестана. Казалось бы, что еще горцам нужно было доказывать, если Азербайджан, Армения, Грузия и часть Ирана с Турцией считались уже законными вотчинами Российской империи. Если шли в бывшие азиатскими страны бесконечные караваны с русскими товарами, оставив чеченцев с дагестанцами в глубоком тылу. Но неуловимый Шамиль снова собирал под знамена ислама разрозненные орды соплеменников и направлял их на караваны, на палаточные солдатские лагеря, контролируя ущелья с дорогами вплоть до грузинского Крестового перевала, и господствуя на заоблачных вершинах гор до тех же Турции с Ираном. И не находилось у мощного государства силков, чтобы изловить басурмана и предать его суду, который он сам учинял попавшим к нему в плен русским солдатам с офицерами. А может никто из столичных чинов и не думал плести эти силки, потому что тогда упали бы доходы купцов и заводчиков, снабжавших армию всем необходимым. Скорее всего капитал проверенным веками способом продолжал дробить косточки невинных людей, превращая их в звонкую золотую монету и бумажные ассигнации, тем же золотом обеспеченные. И это больше походило на правду.

Полковник Дарганов завершал объезд постов, выставленных вдоль левого берега Терека от въезда в станицу до выезда из нее. Эту обязанность он всегда исполнял сам, если из штаба казачьих войск в Моздоке приходила цедулка об усилении мер предосторожности. Значит, скоро солдаты из строительного батальона начнут наводить деревянные переправы через горную реку, интенданты подтянут к ней обозы с продовольствием и с аммуницией. А потом наступит черед стрелковым ротам переходить на правую сторону Терека и скорым маршем углубляться в горные теснины, эти цитадели неуловимых разбойников. Оставалось заглянуть на кордон, не так давно перешедший под начальство племяша Чигирьки, и отбывать домой. Набеги разбойников на атаманскую усадьбу за спрятанными в ней сокровищами пока не возобновлялись, но они могли начаться в любой момент. И это обстоятельство тоже добавляло хлопот, заставляя наперед заботиться о гостях в большом доме. Дорога потянулась по лесу, изредка в кустах подавали голоса разные чакалки. Подумав о том, как быстро летит время, Дарган усмехнулся в усы. Казалось, еще вчера Чигирька ходил в малолетках и мечтал о чине урядника, а теперь станичники сами избрали его своим командиром и настояли на присвоении ему звания подхорунжего. Огладив бороду, атаман покачал головой и осмотрелся вокруг.

Небольшой отряд казаков выехал из леса, тряской рысью заспешил по лугу со сметанным в стожки пахучим сеном. За лугом темнела стена камыша с коричневыми махалками, полными созревших семян, за которой возвышалась деревянная вышка с наблюдателем. Уже можно было различить, как тот перегнулся через перила и прокричал что–то вниз, наверное, предупреждал секретчиков о приближении начальства. В этот момент от одного из дальних стожков донесся сдавленный стон, заставивший казаков моментально натянуть поводья. Двое терцов из атаманского сопровождения перекинули винтовки на грудь, взяли то место на прицел. Дарган прислушался, по животному потянул воздух тонкими ноздрями. От абреков часто исходил запах дыма костров и жаренного мяса. Но кроме привычных звуков и запахов он ничего не обнаружил. Атаман уже хотел подъехать к копне поближе, чтобы разобраться в причине на месте, когда тишину разорвал заполошный женский вопль. Он хлестко резанул по ушным перепонкам, заставив дать шпоры коням и вихрем подлететь к придавленному жердинами стожку. От него уже отбегала женщина с задранным платьем и с измазанными кровью ногами, испуганное лицо ее было перекошено гневом.

— Ту сэ кушри… — выбросила она из себя короткую фразу, повторила, глядя в середину копны. — Кушри… кушри!

Дарган потянулся сначала к пистолету, затем пальцы правой руки машинально обхватили рукоятку шашки. Он еще не понимал, что произошло с девушкой и кто тот человек, к которому она обращается на знакомом ему языке, но память услужливо начала подсказывать, что подобную картину ему приходилось где–то видеть. Солнце закатилось за пушистое облако, по лугу побежали торопливые тени, усиливая картины прошлого. Меж тем молодая женщина скорчилась от боли и попыталась затолкать конец подола платья между ног, не переставая сыпать чужими проклятьями. Она по прежнему не замечала остановившегося невдалеке от нее казачьего разъезда, видимо находилась в полной прострации. Станичники недоуменно переглядывались, не торопясь приближаться к потерпевшей и не сводя глаз со взлохмаченного сбоку стожка сена.

— Сэ фашер контре… кушри… — продолжала бессвязно бормотать незнакомка, не зная, за что приниматься. — Жуир де… луттер контре… Т у сэ кушри!

Напряжение возрастало, из углубления в копне до сих пор не доносилось ни единого звука, наталкивая служивых на мысли, что девушка или сама напоролась на что–то острое, или решила разыграть перед разъездом жуткий спектакль. Но к чему она его затеяла, когда вокруг никого не было, и какую выгоду искала, никто из казаков не мог себе представить. Главное, как она очутилась вдали от станицы в тревожную для всех пору. Станичные скурехи никогда не выходили по одной за околицу, они знали, что за каждым их шагом следят джигиты с горных круч, готовые умыкнуть юных казачек и сделать их или женами, или пожизненными рабынями на скудных своих полянах среди заоблачных скал. Наконец Дарган громко звякнул ножнами о стремена и кашлянул в кулак:

— Милая, ты бы сначала развернулась к нам передом, — с нотами сожаления в голосе попросил он. — А потом мы хотели бы послушать, что с тобой приключилось.

Девушка вздрогнула и быстро обернулась назад, на удлиненном лице ее отразилась новая волна испуга. Дарган на мгновение замер в седле, затем непроизвольно сунулся вперед, стараясь получше рассмотреть незнакомку, укрытую копной растрепанных волос. В глазах у него заплясал блеск недоумения, а на скулах принялись перекатываться крепкие желваки. Молодая женщина тоже громко вскрикнула и прижала руки к груди, по ее внешнему виду можно было определить, что подобной встречи со всадником, да еще в этом именно месте, она тоже не ожидала.

— Никак французская мамзелька, — ошалело протянул один из верховых. — Похоже, Дарган, что это гостья с твоего подворья.

— А зачем она сюда притащилась? — с сомнением пожал плечами второй из терцов. — Дома, что–ли, не сиделось?

— Тараска, а ну глянь под копну, — вступил в разговор третий из патрульных. — Не видно ли там мушкетера? Они ж вдвоем к нам в станицу прибыли.

Но шустрый малолетка, к которому обратились, ничего сделать не успел, потому что из углубления в копне показался молодец в черкеске и при оружии. Он оправил на себе платье, сдвинул папаху на затылок и только после этого развернулся лицом к станичникам. Глаза у патрульных округлились от удивления, они как по команде посмотрели на своего командира, который оторопел от увиденного больше остальных. Это был его младший сын Петрашка. Сначала у Даргана скакнули вверх брови, затем сам собой раскрылся рот, он одурело покрутил головой. Снова воззрился на незнакомку, по прежнему стоящую перед ним с задранным подолом платья и с потеками крови на ногах, перевел взгляд на молодца, у которого остался оттопыренным край черкески. И вдруг одним разом сломал черты мужественного своего лица, превратив его в маску хищного зверя, увидевшего жертву. Правая рука полковника рванула из ножен клинок, а левая дернула на себя поводья, принудив кабардинца подняться на дыбы. Оставалось одним прыжком перемахнуть сажени три до казака, появившегося из стожка, и пустить острое как бритва лезвие под его подбородок, чтобы подравнять без того прямые его плечи. И тут раздался громкий возглас провинившегося, в котором несмотря ни на что, чувствовалось внутреннее спокойствие.

— Батяка, она сама пошла со мной! — Петрашка облизал вмиг пересохшие губы. — Француз для нее никто, а мы друг друга любим.

Но было уже поздно, ведомый твердой рукой, атаманский жеребец взвился над стерней, на мгновение распластался над ней будто в полете, и опустился в вершке от возмутителя спокойствия. Шашка со свистом описала полукруг, готовясь обрушиться на его голову, уже лезвие пересекло ту незримую черту, после которой можно было бы заказывать поминальную молитву. В этот момент молодец бросил свое гибкое тело под грудь скакуна, он изловчился схватиться за уздцы и с силой завернуть его морду вверх. Кабардинец взвизгнул, он дробно заплясал на месте, припадая на все четыре ноги и выворачивая шею на бок. Полковничий клинок сделал в воздухе немыслимое сальто и сверкнул к стремени, едва не поранив лошадиную шкуру.

— Батяка, на мне вины нет, — оскалился казак на родного отца, в темных глазах у него запылал огонь, говоривший о том, что терпения может и не хватить. Он выкрикнул снова. — Французская скуреха отдалась мне по доброй воле. Я тоже люблю ее, по настоящему.

— Прочь с дороги… — рычал атаман, уязвленное самолюбие которого не давало ему опомниться. — Зар–рублю паршивца! Честь рода Даргановых надумал опозорить!?.

— Чести нашей семьи никто не затронул, — Петрашка продолжал выкручивать холку скакуну. — Я сказал тебе правду…

— А ты знаешь, поганец, что после твоего паскудства по станице пойдут пересуды? Тогда куда прикажешь нам деваться?

— Не будет пересудов, у нас все полюбовно.

— А про ее кавалера забыл? Он за эту девку тебя шпагой проткнет.

— Я уже сказал, что мушкетер с Сильвией люди чужие. Мы с ней уезжаем, насовсем…

Последнее слово, произнесенное с напором, будто отрезвило Даргана, он хапнул воздух полной грудью и откинулся назад. Надолго застыл на спине жеребца, наконец–то вырвавшегося из цепких рук молодца и принявшегося громко фыркать. Так продолжалось несколько томительных мгновений, пока бледное лицо полковника не осветил луч солнца, выскочившего из–за облака. Атаман шумно перевел дыхание и обвел окружавших его станичников бессмысленным взглядом.