Чтение онлайн

Старуха утёрла набежавшие слёзы краем чёрного платка.

— Сам Фролушка говорить стал, когда ему и года не было. Покормила я его, в колыбельку положила, а он смотрит на меня и тоненько так говорит: Маманька… Расплакалась я тогда, дитя своё несчастное к груди прижала и поклялась не оставлять его ни в какой горести, что бы не случилось! Три года с рождения Фролушки прошло, тут Антип мне и говорит: Не может ребёнок-морок эдак далее жить. Должен он чужое тело занять — иначе погибнет! Как сердце моё на части от слов его рвалось — одной мне и ведомо! Полюбила я Фролушку всей душой, да только как же можно другое-то дитя жизни лишить, хоть бы и ради своего ребёнка! Плакала я и прощалась с Фролушкой, видела, как тает он, жизнь по капельке из него уходит. Да только муж мой, Антип, по-другому всё удумал: Не позволю, — говорит, — сыну своему единственному помереть! Нам мальчишка твой, Макар, всё одно ни к чему. Не примирюсь я, что ты его с другим прижила, не прощу! Фролушка Макаркино место займёт. Люди ничего не заметят, ты обличье ублюдка своего каждый день видеть будешь и тем тешиться, а я, зная, что Фролушка мой живёхонек, тоже доволен буду. Так всё ладно и устроится! Кинулась я на защиту сыночка своего: Не дам, — кричу, — Макарушку сгубить! Лучше всем расскажу, кто ты на самом деле есть! Значит, ты хочешь, чтобы Фролушка помер? — вкрадчиво спрашивает мой постылый муж, — что ж ты мать — тебе решать. Но помни, жить будет только один! А вот кто — выбирай! Проплакала я всю ноченьку. Всё мальчиков моих обнимала и целовала, а они тоже не спят, будто чуют близкую беду. Макарушка меня утешает, а Фролушка немощный в колыбельке плачет и верещит слабеньким голоском: Не плачь, маманька, не плачь! Страшно мне, милая! Не пугай меня так… Поплакала я, а к утру у меня решенье твёрдое созрело. Не дам, думаю, сынов своих сгубить! Не для того я их на свет в мучениях рожала, чтобы погибнуть им, белого света невзвидев!

Бабка Пелагея замолчала, горестно раскачивая седой головой и роняя крупные слёзы в серую, дорожную пыль. Николенька сидел, чуть дыша с болью глядя на несчастную старуху и не смея произнести ни слова.

Старуха меж тем справилась со слезами и продолжала свой скорбный рассказ.

— Коли знаешь, живёт возле реки род Шалаков…

Николенька судорожно кивнул.

— Так вот, — продолжала бабка Пелагея, — главою рода у них на ту пору поставили Захара-мельника, внука той самой девки, что сослана была с семьёю к нам из Монкалина. Род их из двух отдельных семейств состоит, в каждой по одному мальчишке. Стало быть, придёт время — один из них главою рода станет. Знала я, что Анисья, мать одного семейства, Данилу, племянника своего за то невзлюбила, слыхала, как она в церкви молилась, чтоб господь мальчишке на голову кару небесную наслал, уж известно за какие грехи — хотела только Ерёмку своего главою рода видеть!

Старуха подняла на Николеньку покрасневшие, воспалённые глаза.

— Она бы извела Данилку рано или поздно! Уж коли, что Шалакам в голову взбредёт, непременно того добьются! Так зачем же ему зазря умирать, из-за прихотей глупой бабы! Вот тогда и решила я — пусть Фролушка мой Данилкино место займёт!

Бабка Пелагея вцепилась Николеньке в рукав, умоляюще вглядываясь в его строгое, непроницаемое лицо.

— Я никому не желала зла, пойми! Я просто хотела, чтобы мой мальчик выжил, а Данилка — что ж! Ведь он был обречён!

— Но ведь его бессердечная тётка не могла разглядеть подмены, — тихо заметил Николенька, — вы не боялись, что она погубит Фролушку, когда он примет обличье Данилы?

— Ну, конечно же, нет! — неестественно засмеялась старуха, суетливо пряча глаза, — ведь мой Фролушка не такой! Зачем ему быть главою никому не нужного рода взбалмошных Шалаков! У него совершенно другие цели!

— Это, какие же? — ледяным тоном поинтересовался Николенька, — отправить на тот свет ещё несколько людей для поддержания своего никчёмного существования?!

— Это не так! Не так! — старуха судорожно затрясла седой растрёпанной головой, — ты ещё молод, у тебя нет своих детей, тебе не понять! Я ведь, когда Фролушкино тело погибло, по настоящему его хоронила, до конца поверить не могла, что душа мальчика моего в другом существе живёт. А через месяц после похорон прибегает ко мне маленький Данилка, смотрит Фролушкиным взглядом и ласково так говорит: Маманька, я вернулся! Скажи, кому я горе принесла? Разве мать Данилкина увидала подмену? Разве отняла я у неё сына?

— Никому, — пожал плечами Николенька, — кроме самого Данилы. Ваш тихий и ласковый Фролушка его убил. Причем не без вашей помощи!

— Убил… — задумчиво проговорила бабка Пелагея, — покойный Михаил Данилович любил повторять, что всякая тварь имеет право на существование, оттого и привечают у нас испокон веку и Окручей и Пауков и Водяных и прочих невиданных созданий. И заметь, все они, так же как впрочем, и люди, живут за счёт других! Все мы существуем, истребляя и поедая других! И никого это не печалит! Никого! Ну, возможно только тех, чью жизнь мы используем в угоду своей. Да только кто же их спрашивает — ведь они только пища! Отчего же мой сын не имеет права на жизнь? В чём он виноват? В том, что так устроен? Да разве он не божье создание, такое же, как другие?

— Скорее он создание дьявола, — тихо ответил Николай со смешанным чувством презрения и сострадания, глядя на поникшую усталую старуху.

Неторопливо Николенька поднял с земли позабытую мотыгу и подал её неподвижно сидящей бабке Пелагее.

— Не роняйте более, бабушка. Прощайте!

Быстрым шагом Николенька отправился прочь. Скоро дойдя до усадьбы, он взбежал на высокое крыльцо, но, внезапно передумав, решительно повернул назад и пошёл в сторону деревенской мельницы…

— Да что же это за напасть на нашу голову! Данилко-то, господи помилуй, уж парень-то спокойный, домовитый… а всё попустительство наше! Говорил я вам, Генрих Карлович, надобно построже нам с этими-то Слипунами. Ишь вообразили себя невесть кем! И чего бы это воображать-то? Почто они Данилу-то забрали, ась?

Запыхавшийся Дмитрий Степанович вышагивал по лесной заросшей тропе следом за господином управляющим, и сердито глядел тому в спину.

— Почто молчишь-то? Отвечай!

— Да я не знаю, что и сказать, — осторожно начал господин Мюллер аккуратно обходя колючий кустарник, выросший прямо посередине тропы, — отродясь такого не было, чтобы Стражи в деревенскую жизнь вмешивались. Они-то всё более у себя под землёю, по пещерам. Не чаю что и произошло…не спроста, видно Стражи Данилу из лесу не выпускают, да и что бы ему напасть на Фёдора?! Бог весть! Разбираться надобно…

— Ну, уж это ты, брат, шалишь! На моей земле изволь передо мной ответ держать, за свои поступки! Эдак каждый вообразит себя, каким ни есть стражем, да и начнёт моих людей в полон брать!

Оба путника вышагивали по густому лесу по едва заметной тропе в сторону жилища Слипунов, или Стражей, как они сами себя называли. Решение навестить необщительных селян созрело у Дмитрия Степановича сразу, как только услыхал он от своего кучера рассказ о странном поведении Слипов и о пленённом Даниле.

Генрих Карлович вначале воспротивился такому решению (признаться, он немного побаивался немногословных и загадочных Стражей!) но сражённый натиском разгневанного Дмитрия Степановича тотчас смирился и даже вызвался проводить до пещер короткою, давно позабытой жителями тропой.

Лесной дорогой, по которой уважаемый Генрих Карлович повёл Дмитрия Степановича, редко пользовались и к тому времени как оба путника ступили на неё, она несказанно заросла. Ветки так низко срослись над головой, что то и дело приходилось пригибаться, чтобы пройти по заросшему зелёному тоннелю. Нечего, было, и думать проехать по таким зарослям на лошадях, оттого Дмитрий Степанович повелел оставить их на опушке.

— Эко, с лошадьми-то неладно получилось, надобно было хоть Сеньку взять с собой, присмотрел бы! — ворчал недовольный Перегудов, — стегани-ка их Генрих Карлович! Пущай домой бегут, а то неровен час, звери задерут, коли здесь оставим, чай доберутся, не пропадут…