Чтение онлайн

— Мне кажется, — сказал Мерсбург принцу, — здесь мы вряд ли что-нибудь узнаем об Аделаиде.

— Боюсь, ты прав, — ответил Фридрих. — Тем не менее предлагаю несколько дней попользоваться гостеприимством достойного коменданта: быть может, мы сумеем направить беседу в нужное русло и узнаем то, что нас интересует.

На следующий день, как и накануне, рыцарей окружили заботами и вниманием; после обеда же беседа плавно перешла на вопросы политики, кои и принц, и Мерсбург, и комендант обсуждали особенно живо.

— Слабость Генриха может стать роковой для германских правителей, — изрек Фридрих. — Принимая императорскую корону, он не имел ничего, что помогло бы ему удержать ее; похоже, он согласился на нее лишь затем, чтобы объединить против себя всех князей империи.

— Возможно, — не стал возражать комендант. — Впрочем, храбрость его всегда превосходила его состояние.

— Ему следовало бы улучшить нравы свои, — произнес Мерсбург, — и не окружать себя хороводом любовниц, кои лишь ослабляют его тело и дух.

— Разумеется, — начал комендант, — монарх обязан подавать пример своим подданным, однако вряд ли найдется властитель, который бы не исповедовал мораль своего времени; а вам нынешние нравы, полагаю, прекрасно известны… Содействуя возвышению епископа Пармского, император разжег ревность Папы Александра II, который в конце концов изгнал своего конкурента. Полагаю, вы согласитесь, что твердое соблюдение нравственных принципов не совсем согласуется с подобного рода действиями.

— Государю следует вмешиваться в дела церкви только в том случае, если глава церкви посягает на авторитет этого государя, — ответил Фридрих. — Генрих покусился на авторитет церкви и тем самым разжег войну почти во всех землях Германии. Саксония, например, только что расставшаяся с язычеством и принявшая учение святых отцов, на подрыв авторитета церкви могла ответить только смутой.

— Краеугольным камнем любого способа правления должны являться принципы религии и морали, — промолвил офицер, — хотя это весьма некстати, ибо политика крайне редко пребывает в согласии и с первой, и со второй.

— А вы знаете, отчего так происходит? — спросил Фридрих.

— Я пытаюсь это понять.

— Дело в том, — начал принц, — что политические принципы всегда противоречат морали и религии. К несчастью, отсюда следует, что правитель, обязанный проводить политику во благо своих подданных, бывает вынужден нарушать законы чести, соблюдение коих также, бесспорно, способствует счастью народов. Правление Генриха дает яркий пример сего противоречия. Расставшись с женой, дочерью маркиза Феррарского, не сумевшей родить ему ребенка, он возит с собой любовниц, нанося, таким образом, вопиющее оскорбление нравственности. Однако одна из любовниц наверняка подарит ему наследника, дабы тот обеспечил его дому власть в империи и, как следствие, счастье подвластных ему народов. Итак, с одной стороны, вы видите, что мораль, без сомнения, противоречит политике. С другой стороны, посадив на святой престол собственного Папу взамен избранного церковью, он выступил против церковных законов, чтобы, следуя законам политики, посредством подвластного ему понтифика обеспечить мир у себя в землях. И мы видим, как религия вступает в противоречие с политикой. Поэтому следует признать, что политика не согласуется ни с религией, ни с нравственностью; если же мы станем искать еще примеры, то найдем их множество, и в разных веках! Но, несмотря на извечное противостояние между политикой, моралью и религией, побуждающее государей совершать преступления во имя спокойствия своих народов, долг каждого правителя не забывать про заслоны, что следует ставить на пути сего противостояния.

— А знаете ли вы, какой государь надобен Германии? — задумчиво произнес комендант. — Государь отважный и мудрый, наделенный гением доблести и обладающий богатством, достаточным для поддержания своего положения. Став повелителем разрозненных земель, он ради процветания всего края уничтожит власть мелких князей, постоянные разногласия которых омрачают и раздирают наш край. Оправившись от поражения, князья эти — уже под его эгидой — станут одновременно и грозой, и надеждой своих народов. О государь желанный и могучий, увенчав себя славой, скорее верни в лоно Истории народы, разлагающиеся от анархии! Лишь твоей помощи не хватает им, чтобы одержать победу! Так поспеши же на сияющем челе своем явить знаки властелина мира, дабы овеянное славой воина и политика имя твое, запечатленное в сердцах малых и больших народов, начертали золотыми буквами в храме бессмертия, воздвигнутого на веки веков! Когда же на разрушенные троны воссядут те, кто, проявив мудрость, заключат с тобой союз на благо всего мира, бледная звезда, озаряющая Германию, засияет ослепительным блеском для тех, кто пребудет под властью тройной короны героя, коего святой из святых пошлет, быть может, с берегов Иордана, как сына своего, дабы возродить мир!

— Вы правы, — промолвил Фридрих. — Хотя мне не следует соглашаться с вами, но слова ваши мудры, и я не стану им противоречить.

— Счастье, о котором я мечтаю, возможно, когда-нибудь и придет в Германию, — произнес комендант, — однако пока я нахожу, что Генрих выказал слишком много слабости в отношениях с Саксонией.

— Вы так полагаете? — изумился Фридрих.

— Еще бы! — воскликнул комендант. — Разве его отступление от саксонских границ единственно на основании письма, направленного ему Фридрихом, не является признаком слабости? Согласен, для самого Фридриха письмо сие возымело досадные последствия, тем не менее Генриху следовало бы вторгнуться во владения его, а не отступать единственно под воздействием письма. Впрочем, желая отомстить, император издал указ, однако он, скорее всего, никогда не будут исполнен.

— И что это за указ? — спросил Мерсбург.

— Все коменданты пограничных замков обязаны арестовать Фридриха, как только он у них появится. Я, как и сотоварищи мои, получил такой приказ.

— Сударь, — гордо произнес Фридрих, — не компрометируйте себя невыполнением приказа. Я принц Фридрих Саксонский, и я ваш пленник.

— Сударь, — ответил комендант, — неужели вы считаете, что я могу нарушить законы гостеприимства? Когда вы попросили у меня пристанища, я пообещал его вам, и вы можете спокойно пребывать под моим кровом. Первейшей добродетелью любого воина являются честность и порядочность. Даже император будет недоволен, если я позволю себе презреть эти добродетели. Однако поступок мой является выбором не моего повелителя, а моего сердца: если я исполню приказ, я совершу предательство, за которое мне всю жизнь придется краснеть. Вот вам пример, принц, того, о чем мы с вами только что говорили: политика снова вступила в противоречие с законами нравственности. Я не собираюсь отбрасывать эти благие законы, так что вы свободны, но, хотите вы того или нет, я сообщу о вашем визите императору. Он слишком справедлив, чтобы не одобрить мое поведение: в противном случае я добровольно уйду в отставку.

— Сударь, — молвил Фридрих, — если бы меня не ждали в моих владениях, где мне предстоит вновь взять бразды правления в свои руки, я бы ни за что не принял вашу благородную жертву. Но знайте, я всегда буду считать себя вашим пленником, и, если император станет упрекать вас, я вернусь и добровольно надену на себя оковы.

Фридрих пожелал немедленно покинуть замок, но комендант удержал его.

— Умоляю вас, принц, окажите мне честь и останьтесь под моим кровом, дабы я хотя бы отчасти исполнил долг гостеприимства; окажите мне эту милость, если не хотите убедить меня, что вы не поверили в искренность моих чувств.

— Достойный воин, — ответил Фридрих, обнимая великодушного коменданта, — я счел бы себя неискренним, если бы не поверил словам вашим. Надеюсь, я навсегда останусь вашим другом, а вы навеки останетесь моим.

Согласившись провести несколько дней в замке достойного воина, правитель Саксонии рассказал ему о своих тревогах и спросил, куда, по его мнению, ему следует держать путь, чтобы отыскать супругу, оскорбленную его несправедливым отношением к ней. Ибо чем дольше тянется их разлука, тем острее ощущает он свою потерю.

— Принц, — начал комендант, — позвольте мне высказать свое мнение. Жестокое обращение с полом нежным и чувствительным никогда не свидетельствует о мудрости: женщины хотят, чтобы цепи их сплетали из цветов, и они этого заслуживает. Власть их над нами зиждется на очаровании и нежности: так разве справедливо заключать в оковы тех, кто подавляет нас исключительно своими милостями? Мне трудно поверить в порочность женщин. Верю, у них немало слабостей, но давайте рассмотрим эти слабости: разве для нас они не являются добродетелями? Ведь мы выигрываем от них гораздо больше, нежели теряем. Так зачем же карать тех, кто составляет наше счастье? Изучите хорошенько их заблуждения, и вы убедитесь, что они либо мало чем отличаются от наших собственных, либо внушены причудами нашими. Если в этом вы согласны со мной, то, полагаю, согласитесь и с тем, что наказания, коим мы их подвергаем, не могут являться справедливыми, ибо, взяв на себя роль карающей десницы, мы сами становимся на их место, так как несправедливость — это тоже слабость. И я спрашиваю вас: неужели мы не должны быть снисходительны к ошибкам, которые сами же и совершаем?