Чтение онлайн

* * *

Канун крестьянской реформы в России характеризовался непрерывным нарастанием прогрессивных, антикрепостнических настроений. Эти настроения проникли и на флот. Передовая часть морского офицерства все решительнее и настойчивее требовала уничтожения на флоте телесных наказаний. Подвергся публичному обсуждению вопрос о методах воспитания в военно-морских учебных заведениях. Все это было выражением протеста передовых слоев русского общества против духа аракчеевщины, царившего на флоте и в армии. Увлекательные рассказы, очерки и повести таких известных писателей, как И. А. Гончаров ("Фрегат "Паллада"), Д. В. Григорович ("Ретвизан"), силой художественного слова будили горячее сочувствие к матросам, осуждали и высмеивали деспотических адмиралов, командиров и боцманов старого покроя, принципиально не признававших иных методов воздействия на нижних чинов, кроме линьков и зуботычин. "Казалось бы, - писал Бутаков в своих "Замечаниях по поводу Устава (к пункту 201)" в октябре 1859 года,- пора отменить линьки совсем, как вредные по последствиям своим для здоровья, и определительно ограничить меру исправительных наказаний, предоставленных командиру корабля..."{68} .

Прогрессивные настроения в русском флоте были настолько сильны, что еще до официальной отмены телесных наказаний многие командиры и офицеры перестали заниматься рукоприкладством. На страницах "Морского сборника" все чаще стали появляться статьи, посвященные проблеме улучшения быта матроса. Предлагалось, например, освободить солдатских и матросских детей от обязательного поступления на военную службу, упразднить звание кантониста, сократить срок службы матросов с 25 до 14 лет, улучшить условия их быта, учить матросов грамоте, для чего создать, в частности, матросскую библиотеку и постоянную матросскую школу в Кронштадте и т. д. Все эти преобразования должны были, по мнению авторов статей, составить "только начало того ряда реформ, который должен поставить нашего матроса на... степень благосостояния, материального и нравственного... что эти же реформы должны оградить личность матроса от излишних притязаний строптивого начальника"{69}.

Григорий Иванович Бутаков живо интересовался вопросами службы и жизни матросов, их просвещением. Однажды он послал в журнал "Морской сборник" дневник матроса Ивана Лыкова, рекомендуя его опубликовать. "Недавно мне попалась прилагаемая тетрадь, - писал Бутаков, - которой автор теперь в отставке... Если редакция сочтет ее занимательной для своих читателей и напечатает в "Морском сборнике", то желательно бы отослать автору положенное число оттисков и причитающуюся плату за статью. Адрес его легко узнать в экипажной канцелярии"{70}. "Путевые заметки русского матроса" были опубликованы в "Морском сборнике". Несмотря на свою наивность и малограмотность, они, несомненно, свидетельствовали о наблюдательности автора. Редакция снабдила "Путевые заметки" Лыкова следующим примечанием: "Жаль, что при такой любознательности автор заметок не имел возможности удовлетворять ей. Это указывает на необходимость некоторого знакомства наших матросов с картами морей, по которым они плавают, или с глобусом"{71}.

Широко обсуждался в те годы вопрос о радикальном изменении системы воспитания молодежи в морских учебных заведениях. В основном речь шла не столько о недостаточности практического морского образования, сколько о ложной системе воспитания, основанной на страхе наказания. Против этой системы энергично восставали и Г. И. Бутаков, и И. А. Шестаков, В. И. Даль и многие другие, учившиеся в николаевскую эпоху в Морском корпусе. Все они хорошо помнили жестокий режим училища, бесчеловечные истязания кадет. Видимо, по этой причине Бутаков, несмотря на настойчивые просьбы двух сыновей (Александра и Алексея), не пожелал определить их в Морской корпус, а послал их по окончании гимназии в Петербургский университет. Только после этого он определил их на флот юнкерами.

Не приходится сомневаться, что Григорий Иванович Бутаков принадлежал к числу сторонников крестьянской реформы. Об этом свидетельствует уже тот факт, что он еще в 1858 году успешно осуществил освобождение черноморских адмиралтейских поселян{72} от крепостной зависимости, за что в 1862 году был награжден золотой медалью на Александровской ленте. Несомненно, эту награду можно рассматривать лишь как показной жест царского правительства, как игру в либерализм.

* * *

Сдав дела, Бутаков выехал из Севастополя к новому месту службы. Он отлично понимал, что назначен на Балтику не с целью продвижения по службе, а из-за своего нежелания прикрывать махинации, в которых были замешаны высшие круги морского министерства.

Назначение Григория Ивановича Бутакова начальником практической эскадры винтовых кораблей Балтийского флота сыграло огромную роль в развитии отечественного военно-морского искусства. Именно здесь он получил возможность проверить на практике разработанные им основания тактики паровых кораблей. Именно здесь им были разработаны и претворены в жизнь принципы боевой подготовки броненосного флота в мирное время.

Начальник практической эскадры

Практическая эскадра Балтийского флота состояла из девяти винтовых судов: кораблей "Орел", "Константин", "Выборг", "Вола" и "Ретвизан", винтового фрегата "Громобой", пароходо-фрегата "Камчатка" и корветов "Баян" и "Калевала". Задача эскадры состояла в подготовке личного состава для плавания на паровых кораблях.

За Бутаковым с первых дней его появления на эскадре прочно укрепилось прозвище "беспокойного адмирала". Он сразу предъявил ко всем офицерам, начиная от командиров кораблей и кончая младшими офицерами, ряд новых, непривычных для них требований. Он заставил каждого глубоко изучать свою специальность, вникая в такие мелочи, на какие они прежде не обращали внимания.

Адмирал часто переносил свой флаг с одного корабля на другой, проводил на каждом корабле примерно неделю, знакомясь с личным составом и осматривая корабль. Некоторые побаивались этих посещений, так как вопросы Бутакова при нерадивом отношении к делу могли оказаться неожиданными и затруднительными, а отвечать на них надо было точно. "Лгать адмиралу или обманывать его было нельзя, - рассказывал один из служивших в то время па эскадре механиков, так как всем памятные слова Бутакова: "Будто бы?" или: "Так ли это?" - сразу останавливали говоруна и были равносильны выговору. Приходилось выбирать одно из двух: работать или уходить... Григорий Иванович не походил на других; он не любил много говорить и Вообще отличался молчаливостью; и если о чем говорит или писал, то все это было в высокой степени умно, ясно и просто... Будучи сам чрезвычайно трудоспособным... ближайших помощников и сослуживцев он выбирал очень осторожно. Новичкам по службе с таким трудолюбивым адмиралом на первых порах жилось очень тяжело, потому что являлась надобность переделаться и даже перевоспитаться на иной лад"{73}.

Предъявляя высокие требования к подчиненным, Григорий Иванович обладал редким даром находить нужных для дела людей и при этом не считался ни с чином, ни с протекцией. Так, например, многие старшие инженер-механики практической эскадры надеялись запять вакантную должность флагманского инженер-механика эскадры. Но неожиданно для всех Бутаков остановил свой выбор на молодом офицере. Последний сам был сильно смущен таким назначением и после долгих колебаний явился к Бутакову и напрямик заявил, что недостаточно опытен для работы на новой должности и что, кроме того, он моложе многих старших инженер-механиков эскадры по чину, а поэтому просил отменить назначение. Адмирал терпеливо выслушал молодого офицера, а затем спросил: "- Ну, а желание служить и заниматься делом - это есть или нет?

– Есть.

– Ну, в таком случае... прошу с божьей помощью приниматься за дело, а в трудных случаях приходить ко мне, будем обдумывать вместе"{74}.

Молодому офицеру не оставалось ничего иного, как приступить к работе. Его первые шаги проходили под неусыпным наблюдением Бутакова.

Григорий Иванович имел обыкновение накануне выхода эскадры в море принимать доклады офицеров штаба и командиров кораблей у себя на квартире. Докладывать приходилось в небольшом кабинете в присутствии всех собравшихся. Выслушав докладывавшего, Бутаков обычно подавал ему маленький листок бумаги и карандаш и предлагал набросать вчерне высказанные им мысли. "Так случилось и с новичком Н., - рассказывает участник одного из таких совещаний. ...Первые минуты ему казалось предпочтительнее провалиться сквозь все полы и потолки квартиры адмирала, чем писать у всех на глазах, и притом тогда, как другие в это время говорят. Положение представлялось безнадежным: размер листочка бумаги был так мал, что на нем казалось невозможным написать даже часть того, что было надо; резины с собой у Н. не было, а просить ее у адмирала было неудобно; и вот, невообразимо мучаясь и вспоминая все наставления и примеры, как надо писать деловые бумаги, таковая, хотя и нескоро, была составлена, и своим писанием составитель далеко не был доволен.

Но вот со стороны адмирала слышен вопрос: "Что, кончили?"

Написанное подастся ему. Григорий Иванович прочитывает, берет от "писателя" карандаш, более половины из написанного зачеркивает и приписывает своей рукой два или три слова, a затем читает всем вслух. Новичок-автор не мог узнать своего произведения: оно так много изменилось к лучшему, что трудно и сказать!

Это был первый урок новичку. Последующие уроки были не менее поучительны..."{75}.

В любое дело Бутаков вникал глубоко и всесторонне. Он сам разбирался во всех чертежах, которые ему представляли, и раньше чем прийти к какому-либо решению, задавал докладывавшему ряд настойчивых вопросов: "Нельзя ли обойтись без этого? Нельзя ли сделать это попроще? А отчего бы, например, не сделать вот так?" и т. п. И если докладывавший умно и убедительно защищал свое предложение, оно принималось. Хвастунов и пустых говорунов Бутаков не переносил. Разобравшись, с кем имеет дело, он обрывал таких субъектов коротким вопросом, обращенным к свидетелям излагаемых им фактов: "Так ли это в действительности?"

Адмирал Бутаков учил подчиненных относиться к нелегким обязанностям, возлагаемым на них новейшей паровой машинной техникой, с чувством глубокой ответственности. Он часто напоминал им правило Петра I: - "Промедление времени невозвратной потере жизни подобно".

Бутаков добивался того, чтобы суда эскадры в случае повреждений не теряли способности нести боевую службу. Для этого на колесном пароходо-фрегате "Владимир" он оборудовал специальную "пловучую мастерскую" для исправления повреждений судов на ходу, во время учебного плавания. Если повреждения оказывались настолько серьезными, что исправить их силами "пловучей мастерской" не удавалось, то в ремонте судна принимала участие вся эскадра. При этом сам Бутаков глубоко вникал в техническую суть аварии, упорно доискивался вызвавшей ее причины, искал способы предупреждения аналогичных аварий.