Чтение онлайн

— Аэдан, — позвала я после паузы. — Спасибо.

— За ванну? — улыбнулся.

— За всё, — сказала просто.

Без украшений. Как та же соль.

Он наклонился, коснулся лбом моего лба — осторожно, как касаются губами в храме во время клятвы, чтобы не задеть ничьё имя лишним словом. Его дыхание щекотало ресницы. Я закрыла глаза — не из слабости, из доверия, чтобы ярче это почувствовать.

— Всё закончилось, жизнь моя, — шепнул он снова, на самой границе слышимости. — Я с тобой.

Вместо слов я прижалась к нему плотнее — почти болезненно, чтобы почувствовать кость к кости, дыхание к дыханию. И это хорошо, что прижалась, потому что спустя ещё несколько его шагов я поняла, что упустила кое-что ещё.

Нянюшка.

Оглянувшись в ту сторону, где она осталась, я не увидела её. Лишь матросов в синих куртках, аккуратно завернувших тело в старую парусину — бережно, как сворачивают знамя. Они подняли её на руки, и мне почудилось, что ткань на миг шевельнулась — не от ветра; от того, что память живее тела.

Внутри всё сжалось от воспоминания, как она закрыла меня собой. Я вдохнула, чтобы не расплакаться, выдохнула — чтобы не пойти туда сейчас, не сорвать на себе бинты и не ранить всё заново. Аэдан понял — не спрашивая. Прижал к себе крепче, рукой накрыл мою руку на груди — как щит.

— Мы простимся с ней достойно, — сказал. — И всё, что должно быть сказано, будет сказано. Но не в эту минуту.

— Да, — кивнула я. — Не в эту.

Последнее, что я увидела на борту вражеского корабля — как юнга убирает оставленную нами серебряную чашу и кувшин с недопитой водой. Как будто оставлял на этом борту не посуду — след. Верёвки тихо скрипнули; где-то щёлкнула скоба. Ветер сменил сторону и стал пахнуть воском “Эсмы”, домом.

Мы перешли через мостик — не спеша, так, будто каждое моё движение — ритуал возвращения. Борт адмиральского линкора принял, не грохоча звуком шагов по палубе, — мягко, как дома ходят босиком. Матросы расступались неслышно, как тени. Кто-то отвёл взгляд — не из страха, из уважения. Кто-то едва заметно приложил ладонь к сердцу: у моря есть свои поклоны.

Я положила ладонь на метку. Она ответила теплом — уже моим, не только его. В груди пустота перестала звенеть, превратилась в тихую комнату, где можно поставить воду, свечу и своё “сейчас”. И впервые за все эти дни по-настоящему стало тихо. Не пусто — тихо.

Ни шторм, ни плеть, ни тьма не смогли этого отнять.

Он здесь. Я — здесь.

И дальше мы тоже справимся.

Вместе.

Утро пахло ладаном, воском и пылью старого золота. Тронный зал Арденны сиял так, словно решил извиниться за всё, что мы пережили на территории данного королевства. Даже воздух, казалось, был вычищен — ровный, густой, со сладковатым оттенком белых лилий. На престоле — крошечная принцесса в серебряной короне, почти теряющаяся в ткани мантии. Её короновали на рассвете, при свете тонких свечей и перед лицом всех родов. Корона на её голове была ещё велика — как платье после резкого роста: сидела осторожно, накануне полученная у мастеров, совсем новая. Рядом — её королева-мать, та самая, ради которой была взята крепость Дархольма. У королевы — руки, сложенные на подоле, и взгляд, который не должен был бы быть таким тёплым, каким он был сейчас. И этот взгляд — не на дочь. На него.

На моего мужа.

Она смотрела на него так, будто под веками у неё горели свечи. Я чувствовала это спиной, плечом, меткой.

И всё равно не могла не смотреть сама.

Аэдан стоял перед ступенями — в белом мундире, без клинка (по протоколу нельзя), но с осанкой человека, у которого сталь в крови. На губах — сдержанная вежливость. Взгляд — чуть ниже императорского трона, как положено.

Император Гарда восседал в кресле справа — не трон, но и не скамья. По факту он был хозяином всего этого торжества, а не гость. Впервые за последние долгие месяцы я видела его без боевого плаща и перчаток. Руки — худые, нервные, длинные, словно привыкшие командовать не словами, а движением.

Я сама стояла чуть позади, возле колонны, где свет разбивался о мрамор. Отсюда всё было видно: золото печатей, выражение лица принцессы, каждая нота в голосах придворных.

И да — взгляд королевы на моего мужа.

Тот самый взгляд.

Женщины, которой весь мир кланяется как Величеству, но которая в этот момент смотрит на моего мужчину, не как на политика, а как на самое долгожданное спасение. Я чувствовала, как под ключицей растёт тонкое, дурное чувство, похожее на укол иглой: ревность. Не громкая, не истеричная — домашняя, тихая, но всё равно ревность. Я верила ему, верила своей метке на запястье и той тишине, что мы делили ночами, — но видеть, как женщина, которой весь мир называл «Ваше Величество», смотрит на Аэдана глазами не королевы, а женщины, было выше моих сил.

Я держала лицо — ровным, как мрамор.

Внутри — море шипело.

По ступеням поднялся канцлер — тонкий, как тростинка, с лентой через плечо. Развернул свиток; золото букв блеснуло, как чешуя рыбы в ведре. Его голос был просто инструментом, а слова — гвоздями, которыми прибивают к реальности то, что уже случилось:

— По воле Его Императорского Величества, на основании Совета Родов и договора о временной автономии королевства Арденны, назначается регентом Арденны адмирал флота Гарда, Аэдан Каин Арвейн, — пауза, чтобы зал вдохнул, — до совершеннолетия законной наследницы престола.

«Автономия», «Регент», «Совет» — слова гулкие, как пустая бочка. Но, как только канцлер произнёс «Аэдан Каин Арвейн», зал вдруг ожил: шевельнулись плечи, кто-то сзади кашлянул, придворные дамы переглянулись, как чайки над куском хлеба. Королева чуть наклонилась — на толщину лепестка. Принцесса подняла ладонь к короне, будто проверяя, держится ли.

Тишина встала, как тонко-звенящее стекло.

И именно в эту прозрачную, опасно-звенящую паузу величественно поднялся и шагнул вперёд император Гарда.

Не спеша. Не торжественно. Просто оказался у подножия ступеней — там, где свет стекал с мрамора, как мёд. Один взмах, и из-под руки распорядителя выплыл поднос из чёрного дерева. На бархате лежала новая королевская печать Арденны — выточенная ночью. Золото ещё хранило тепло ювелирного молота. Рядом, на отдельной пластине — клинок Шайрхельма. Его руны холодно дышали, как живое пламя наоборот. А ведь именно этот клинок Аэдан даровал Адриану после того, как мы вернулись в Гард после всех моих злоключений. Тем символичнее теперь становилось получить его обратно. Хотя кроме нас троих среди всех присутствующих об этом никто больше не знал.

Император взял печать двумя пальцами, будто острое, и обернулся к моему мужу:

— Поздравляю, Ваша милость, — с подчеркнутой, почти издевательской вежливостью, произнёс он. — Специально для вас изготовили.

На словосочетании “Ваша милость” непроницаемое выражение лица Аэдана треснуло на долю секунды. Но всего на одну. Как микротрещина в штиле. Он шагнул вперёд и принял печать ладонью, как обычно принимал вес штурвала.

— Не стоило так утруждаться, Ваше величество, — отозвался мой адмирал. Голос спокоен, но под ним отчётливо сочился сарказм. — Мне и прежних даров более чем предостаточно.