Чтение онлайн

Человека те обстоятельства высвечивали. Если это трус, то скоро становилось ясно — трус. Если это стукач, то сразу было видно — стукач.

Били ночью, но я все равно знал, кто бил. А признаваться нельзя, стану стукачом.

Положено было «стучать» на всех. Жалеть нельзя было. Но мы жалели, на жалости там все держалось…

А подъем в горы? Это так: автомат — само собой, удвоенный боекомплект, килограммов десять патронов, гранат столько-то килограммов, плюс еще каждому человеку по мине — это еше килограммов десять, бронежилет, сухпаек, — в общем, со всех сторон навешано на тебе килограммов сорок, если не больше.

Смерть на войне — дело обычное. Не менее банальное, чем мозоли на ногах или сгущенка в сухпайке.

Одной семьей жили, из одного котла кашу ели, экономили «сухпай», когда из-за плохой погоды «вертушка» не могла пробиться.

Мы поужинали сухпаем, немного поболтали и легли спать…

Мы выстроились на плацу, по которому ветер гонял пыль и пустые зеленые баночки из-под сухпайковского сока…

Общество делилось на три касты: «чижей», «черпаков» и «дедов», у первых за плечами было полгода службы, у вторых — год, у третьих — полтора. Ни в какую касту не входили «сыны» и «дембеля», — первые были внизу, под пятой общества, а вторые где-то сбоку, на обочине.

… в полку было несколько «вечных сынов» … Они были вечным посмешищем… Любой едва оперившийся «чиж» мог остановить «вечного сына» и обозвать его или дернуть за ухо, или дать пинка, или заставлять мыть полы в казарме, или чистить сортиры. «Вечные сыны» были вечно грязны и вшивы, они привыкли к своему особому положению…

Рота двигалась вдоль холмов… Костомыгин услышал, как шедший следом Опарин, как и он, зеленый «сынок», звякнул пряжкой ремня и открутил крышку фляжки. Тут же раздался глухой удар, и Опарин налетел на Костомыгина. Костомыгин обернулся. Опарин, вобрав голову в плечи, продолжал шагать, торопливо надевая фляжку на ремень. Позади него крупно вышагивал высокий, длинноногий сержант Шварев.

За машинами на привязи, подергивая ушами, стояли два ослика. — Какой подарок столовский «кусок» нам сделал, а? — прапорщик похлопал Митю по плечу. — Мы на них продукты назад повезем. Ты им, сынок, нарви травы посочней, чтобы не сдохли по дороге.

— Ну как? — спросил Митя. — Не знаю. Я ничего не почуствовал, — ответил Вовка… — А меня здорово потащило, только тошнит.

Ребята с нашего призыва ничего делать не хотят, говорят, мы в Афгане до вас полгода пахали, пока вы в Союзе тащились.

«Каков сученок! Мы, значит, будем под пулями ползать, а он в госпитале до дембеля тащиться. Ну, сволочь! Как его в учебке-то терпели, гада!»

… и самый бравый вояка взвоет в первый же день «жизни по уставу». И Крылов не выдержал и написал домой мрачное и правдивое письмо, и вскоре в полк прикатила гремящая «телега», начались расследования.

Ротный хмуро поглядел на кишлак. — Саныч, — сказал он радисту, — давай отзывай наших от кишлака и ямщикам передай — пусть гонят сюда телеги.

Были и такие: чуть что — на себе «тельник» сразу рвать, мол, я воевал, а вы тут отсиживались…

От кишмишевки его быстро развезло, и комната закачалась в клубах сизого дыма. Он обнимался с технарями, Генкой, финансистом и заплетающимся языком врал про гражданку…

Через несколько минут офицер выбежал из палатки, а вскоре термос с пищей уже находился в пути на дальнюю точку.

Сбросили мы с себя амуницию, трясемся в кузове, пытаемся вздремнуть на ящиках с минами — тогда мы еще матрасы с собой не возили, это позже, выезжая на операцию, не оставляли на точке даже дембельские альбомы.

В тот день в военном небе Афгана не было вертолета с более мирным грузом на борту. Наш «Ми-восьмой» развозил по «точкам» и гарнизонам новогодние елки, доставленные в Кабул из России.

— Сто пятый! Я Сто седьмой. Вышел к высоте, уничтожил точку.

Вас будут прикрывать пара Ми-24 и истребители-бомбардировщики. Посадка в «точке» — это километрах в пяти от «Врат»… К этому времени там высадится группа десантников в сто человек.