Афинский яд
Шрифт:
Мы стояли неизвестно где и дожидались неизвестно чего. Резкий порыв ветра принес холод и сырость, я весь покрылся мурашками. Еще недавно легкая прохлада пришлась бы весьма кстати, но только не сейчас. Долгое тряское путешествие верхом и борьба с непослушным мулом не прошли даром: плечо мое налилось пульсирующей болью, а теперь старую рану словно принялись терзать ледяные пальцы. Мне вдруг стало жаль себя: жду впустую, плечо болит, до дома ехать и ехать, а того и гляди хлынет дождь. И все же в глубине души я знал, что ждать придется недолго. И правда, раб вскоре вернулся. Он был один и, судя по всему, не собирался приглашать нас в дом. Он просто сунул Аристотелю таблички, только не те, которые тот передавал, а другие, новые, из хорошего дерева.
— Возьми и проваливай, — буркнул раб.
Аристотель торопливо раскрыл щедро покрытые воском таблички, а я заглянул ему через плечо, торопясь прочитать нежданное послание:
Славному Аристотелю из Ликея
нижайший поклон от Ликены.
Это не конец твоих поисков. Я — лишь покорное орудие. Но и я думаю, что пора пропавшему найтись.
Ответ на свой вопрос ты мог бы получить у матери, знакомой нам обоим. Однако негоже докучать убитой горем женщине, а посему прошу: возьми это письмо и обратись к прорицательнице, что живет в доме прях. В ее силах пролить свет на тайну.
— Поразительно, — воскликнул я. — Чтобы женщина писала письма! Да еще такие длинные.
— Да, это редкое умение, — отозвался Аристотель. — Почерк разборчивый, да и стиль неплох. Можно подумать, текст надиктовал мужчина. Но кто…
— Проваливайте оба, живо! — нетерпеливо приказал раб. — Нечего пялиться на записку, словно букв никогда в жизни не видали. Точно этот мул!
И правда, один из мулов, казалось, читал записку через плечо Аристотеля.
Решив, что лучше не перечить нашему собеседнику и не задерживаться возле дома таинственной Ликены, мы снова вскарабкались на мулов (не без труда) и тронулись в обратный путь. Небо быстро темнело, с вершин Парнаса со свистом дул ветер. Черные тучи грозно смотрели на нас сверху вниз. Оглянувшись, я увидел, что домик Ликены, притулившийся на склоне возле пустыря, стоит в последнем островке света, а все вокруг стремительно тонет во мраке.
Наши усталые лошадки медленно трусили по дороге в Афины.
— Что означает это странное послание? — спросил я. — «Мать» — это, должно быть, Гермия. Но я не знаю никакой женщины из дома прях. Что за прорицательница?
— Еще как знаешь. Это хозяйка девушек, которые прядут, когда им нечем больше заняться. Манто, чье имя значит «прорицательница», «предсказательница». Речь, несомненно, о ней.
И тут из черных туч хлынул дождь, ветер, по-прежнему дувший с Парнаса, гнал потоки воды по дороге. Мы не взяли плащей и вымокли до нитки. Ливень продолжался недолго, когда мы въехали в город, он превратился в мелкий дождик, но прогулка верхом все равно не доставляла нам никакого удовольствия.
Я подумал, что люди, находящиеся в столь плачевном положении и так воняющие мулами, могут без зазрения совести отправляться по домам. Однако Аристотель решил иначе.
— Мы должны срочно увидеться с Манто. Если она что-то знает, нельзя терять ни минуты.
И вскоре мы, верхом на мулах, оказались у порога Манто, удивляя своим видом привратника и ночных посетителей, которые уже начинали собираться, а также стайку полуодетых красоток, вышедших нам навстречу. Они не смогли удержаться от смеха и сморщили носы.
— Ну-ну, девочки! — одернула их Мета. — Где ваше гостеприимство? Запомните: запах мулов — это запах денег.
— Прошу прощения, я не хотел вас потревожить, — молвил Аристотель, лишь мельком посмотрев в сторону полуобнаженных женщин. — Но мне… нам нужно срочно переговорить с Манто.
— О, торговец медом! Снова по делам? — осведомилась какая-то девушка, подняв бровь.
К счастью, вскоре пришла Мета и сказала, что Манто желает побеседовать с нами без свидетелей. Следуя за ней, мы оказались в маленькой, скромно обставленной комнате без кровати, зато с большим ткацким станком. Судя по положению гирек, за ним как раз работали. Для нас поставили два маленьких складных стула, а Манто осталась у станка, напротив. По ее просьбе в комнату принесли светильники. Здесь было душновато и пахло шерстью, а не благовониями.
— Вот, — сказал Аристотель, — вместо вступления.
И он протянул Манто таблички, полученные нами от огромного, решительного раба.
Манто внимательно изучала послание. Я не мог понять, читает ли она или по почерку и надписи старается определить автора.
— Надеемся, — твердо сказал Аристотель, — ты выполнишь пожелание Ликены, которая передала тебе это письмо, и расскажешь о Клеофоне, чтобы нам не пришлось докучать его матери. Ты и сама видишь, что его исчезновение лишь вредит, а вовсе не помогает Гермии.
— Хорошо, — вздохнула Манто. — Я бережно хранила тайну, но судьба мальчика тревожит и меня. Думаю, в Афинах ему будет безопаснее. Я знаю не все. Вот что мне известно. Я приютила мальчика, который пришел ко мне под видом погонщика мулов, у него была записка от Ликены, похожая на эту. Она гласила, что скоро я получу вести от Гермии и что мне надлежит выполнить ее просьбу. Гермия тайно послала мне деньги…
— Как? — перебил я. — Откуда она узнала, куда именно их нужно слать?
— Ей сказала Ликена, — ответила Манто с ноткой нетерпения в голосе. — Угольщик отправил мальчика к Ликене, а та послала его обратно в Афины, ко мне. Его имя ни разу не прозвучало в этих стенах, хотя некоторые девочки знали, что приходил маленький погонщик мулов. Он пробыл здесь лишь два дня…
— И ел блины, — встрял я. На лице Манто отразилось изумление. — Ну хорошо, один блин, — поправился я. — С медом.
— Возможно. Как я уже сказала, Гермия послала мне деньги…
— Как? — снова спросил я. — Как она могла их послать?
— Их принес надежный человек.
— Ну конечно! — воскликнул я. — Раб Батрахион, горбун из дома Гермии. Он предан ей, и она вполне могла на него положиться. В то утро, когда здесь ели блины, я заметил возле борделя маленькую фигурку в широком плаще. Я тогда решил, что это ребенок, опоздавший в школу. Но он так чудно, вперевалку бежал… Как же я не догадался, что это Батрахион!
— Да, ты прав. Он делает покупки для Фанодема и бегает по всяким поручениям.