Чтение онлайн

— Верно, — согласился ее супруг. — Если бы не жалкие гроши, без которых нам, старикам, пришлось бы совсем худо, разве пускали бы мы в дом, кого ни попадя?

Взгляд, который бросил на меня старик, был столь красноречив, что ничего не оставалось, кроме как дать ему обол. Сказать, что у меня нет мелочи, я не мог, поскольку выручил за мед немало монет. Старуха выхватила обол из рук мужа и положила в щербатый кувшин, который стоял высоко на полке. Но кувшин выскользнул из старых, трясущихся рук и разбился вдребезги.

Немногочисленные монеты разлетелись по комнате. Я подобрал свой обол и вновь протянул его старику. Однако, судя по всему, в старом кувшине хранились и другие сокровища, иначе престарелые супруги не ползали бы по земляному полу среди гусиного помета, оглашая комнату короткими, отчаянным вскриками. Я был удивлен, когда увидел, что за монеты они собирают: среди бронзовых оболов и пол-оболов то и дело попадались серебряные драхмы. Поразительная вещь — в кувшине старухи завалялась даже большая серебряная тетрадрахма. Да не одна, а две… нет, четыре новеньких монетки достоинством в четыре драхмы, каждая с портретом Геракла (или Александра в образе Геракла), голову которого украшала львиная шкура. На некоторых монетках был сам Зевс: он сидел на колченогом троне и беседовал с орлом, устроившимся на его правой руке.

— Я искренне рад, что ваши труды не пропадают даром, — заметил я.

Старуха, покраснев от усилий и стыда, сгребла монеты, которые подобрала, наконец, с предательского пола.

— Это все гуси, — заявила она. — Мы гусей продаем! И гусиный пух. А кое-что вымениваем на перья.

— Чистая правда, — подтвердил старик. — На то и живем.

— И что, совсем некому о вас позаботиться?

— Племянник, будь он проклят, забрал имение и отличный дом, а нас бросил на произвол судьбы. Чтоб его поразила молния! — старик явно не церемонился.

— Не ругайся, дорогой, какой от этого прок? Еще накличешь беду, — приструнила его супруга. Этот упрек прозвучал бы более грозно, не будь старуха такой горбатой — казалось, она обращается к полу.

Я повернулся к ней:

— Этот торговец овощами, который принес свеклу, он докучал вам? Тоже задавал вопросы?

— Всенынче задают вопросы! — Несчастная старуха тряслась всем телом и, казалось, сейчас разрыдается. — Назойливые, как мухи. Только одних спровадишь, так другие являются. Я не знаю, просто не знаю…

— Не знаешь что?

— Ничего! — взревел хозяин дома, его невидящие глаза метали молнии. — Мы ничего не знаем. Понимаешь ты это, молодой человек?

— Вполне, — ответил я, поднимаясь, и с радостью вышел на воздух. Гуси гоготали и шипели, но, кроме них, никто не произнес ни звука. Той же тропкой я вернулся к торговцу рыбой и трясущемуся под своей ношей ослику, которые ждали меня в тени низкорослого деревца. Мы тронулись в обратный путь: я, Архий, осел, а также мертвое тело и мухи. Две осы пыталась поживиться останками Эргокла.

— Они нуждаются в пище, эти старики. Хорошо, что ты продал им немного свеклы, — заметил я.

Архий вспыхнул, но промолчал.

— Вижу, ты не желаешь делиться сведениями. Но ты как-то разнюхал, что Эргокл тоже побывал в этой забегаловке. Не так ли?

— А с какой стати я должен делиться с тобой информацией?

— Если будешь скрытничать, понравиться ли это Аристотелю? Он знаком с Антипатром подольше твоего.

Некоторое время Архий шагал молча, обдумывая мои слова. Но я не собирался отступать.

— Ты расспрашивал эту пожилую пару. И что ты выяснил? Что Эргокл был у них? Так?

Архий кивнул.

— И, надо полагать, что он был жив и выпил у них в доме.

Архий неохотно заговорил:

— Да. И, судя по тому, что рассказала старуха, он чувствовал себя неважно, когда уходил. Но это все, что я знаю, честное слово. Из них больше ничего не удалось вытянуть. Я подозреваю, что в доме были и другие люди, но они не оставили никаких следов, по крайней мере, я не смог их обнаружить. А этих стариков трудно назвать радушными.

— Хм, — я подумал о серебряных монетах. Предположим, старикам заплатили за то, чтобы воспользоваться их домом — или одной-единственной комнатой — в каких-то целях. А может, Некто беседовал с Эргоклом за домом на заднем дворе, возле загона для гусей, стоя так, чтобы их не было видно с дороги? Наверняка Эргокл и Некто вместе выпили. Был ли Эргокл убит в этой жалкой лачуге? Или вышел оттуда живой и невредимый, и на своих ногах преодолел то небольшое расстояние — не больше фарсанга, [7] — которое отделяет лачугу от места, где мы нашли его тело? Или его быстро прикончили и оставили в канаве?

— Пойми меня, Стефан Афинский, — заговорил Архий. — Я очень тебя уважаю. Я молчу, только если дело не закончено. А это, к несчастью, весьма далеко от завершения. Не скажу, что виной тому моя некомпетентность, однако пока я не нашел мальчика. Признаюсь, я не искал Эргокла и потому не стану радоваться этой находке. Нет, я не рассчитывал обнаружить его тело. Твоя догадка верна, я действительно беседовал со стариками. И я убежден, что Эргокл побывал у них незадолго до смерти. Но все слишком туманно, и что толку сотрясать воздух недостоверными фактами? Вместо аккуратно смотанного клубка у меня в руках обрывки пряжи, слишком короткие и разношерстные.

— Наш долг — заявить об обнаружении тела, чтобы власти и семья Эргокла начали расследование.

— Да. Быть может. Но эти старики! С ними тяжело разговаривать. Может, они глухие, а может, притворяются. К несчастью, формально они — свободные люди, хотя, конечно, последние среди последних. По законам Аттики, их нельзя пытать. А даже если бы и было можно, ты не представляешь, какое это трудное дело — пытать таких старых, хилых людей. Как говорится, не успел наладить стрелу, а добыча сама упала с дерева. Да, жаль, у нас совсем нет времени поискать какие-нибудь подсказки и улики.

— Более красноречивой улики, чем труп, не найдешь! — возразил я. Мы уныло плелись по дороге. Я подумал, что в разгар лета подобное путешествие было бы немыслимым, если даже сейчас, осенью, мухи не давали нам покоя. Впрочем, еще недавно я странствовал по Азии, где не было недостатка ни в мухах, ни в дурных запахах…

— Надеюсь, с тобой все будет хорошо, — озабоченно проговорил Архий, когда мы уже подходили к городским стенам.

— Я тоже надеюсь, а ты что, собственно, имеешь в виду?