Чтение онлайн

Наклонив крупную растрепанную голову, Агафон долго не мог собраться с мыслями, переминался с ноги на ногу, словно увяз в грязи. Оправдываться, что он не пил, было противно...

Собравшиеся напряженно ждали, а он все молчал. Со стыдом вспоминая омерзительную сцену с Варварой и все события того дня, чувствовал себя настоящим преступником...

– Выгнал я тогда из своей каморки Голубенкову - это верно, - произнес наконец Агафон.
– В одном сапоге был, другой не успел надеть - тоже правильно...

– Вот видите! Признался!
– торжествующе выкрикнул Спиглазов.

– Не в чем мне признаваться. Рассказываю, как было, - с трудом проговорил Агафон.

– Давай начистоту, - настойчиво потребовал Соколов.
– Подробней. Много выпил?

– Совсем не пил, - твердо ответил Агафон.

– Я могу подтвердить, что Гоша мало потребляет вина, - сказал Хоцелиус.
– Ты все-таки подробно расскажи, как это случилось. А то и мне становится стыдно за тебя.

– Ничего я такого не сделал, Ян Альфредович. Пришел из конторы, это было после разговора с товарищем Спиглазовым, когда он приказал мне ехать на ферму...

Ему очень трудно было продолжать. Воспоминания того дня нахлынули с прежней силой. Губы его судорожно дрогнули. Он опасался, что Хоцелиус посвящен во все его прежние дела и вздумает объяснять его душевное состояние. Тогда он совсем уже говорить и оправдываться не сможет.

– Когда вошел в комнату, то увидел беспорядок на письменном столе и понял, что в бумагах кто-то копался, - пересилив себя, продолжал Агафон.

– И вы подозреваете, что это хозяйка?
– спросил Соколов.

– Не подозреваю, а уверен, - ответил Агафон.

– Что же она там искала? Может быть, письмишки любовные?
– спросил Пальцев. Он был убежден, что вся история произошла на этой почве.
– Это тебе не чужих хряков считать, - язвительно добавил управляющий.

– Она искала копию статьи, - не обращая внимания на реплику Пальцева, ответил Агафон. Он уже давно раскаивался, что но подписался своей фамилией, а взял псевдоним, и сейчас решил признаться в своем авторстве.

– Какой статьи?
– подняв голову, спросил Соколов.

– Той, что была напечатана в газете, о транспорте нашего совхоза. Это был мой материал. Голубенкова нашла черновики и прочла.

Агафон в упор посмотрел на директора совхоза Молодцова, стараясь уловить выражение его лица.

Иван Михайлович пригладил свой седой всклокоченный чуб и, усмехнувшись, проговорил:

– Хорошо иметь своего корреспондента: если соврет, так всегда под рукой, высечь можно...

Соколов выпустил из рук карандаш и задумался. Опровергать в заметке было нечего, однако письма о подтверждении фактов тоже не посылали. Спиглазов расстегнул воротник вышитой рубахи и сумрачно насупился. Пальцев, торопливо закуривая, устремил серые удивленные глаза на Агафона, словно выискивая в своем бухгалтере особые приметы. Ян Альфредович торжествующе приосанился, а Глаша радостно и откровенно улыбалась, как будто статью написал не этот высокий угрюмый парень, а она сама. Улыбка явно выдавала ее личную заинтересованность. Опытный глаз Хоцелиуса заметил это и прищурился.

Агафон продолжал говорить кратко и скупо, теперь уже без особого напряжения доказав свою правоту, выставив поведение Варвары в очень курьезном и неприглядном виде.

– Садись, - когда Агафон закончил, сказал Соколов и попросил присутствующих высказаться.

Все молча призадумались, слова никто не просил. Было что-то тревожное, нехорошее в этом тягостном молчании. Люди словно первый раз в жизни встретились с обнаженной правдой и устыдились ее наготы. Наконец слова попросила Глаша Соколова. Розовая от волнения, слегка смущаясь, она встала, взялась за спинку стула, немного запинаясь, проговорила:

– Вы все знаете, что я, конечно, молодой член партии и в партийном бюро тоже недавно и, наверное, еще рано меня выбирать, чтобы решать такие вопросы... Но я скажу, что думаю. Варя - моя подруга, мы вместе учились и еще в колхозе работали в одном звене. Она была звеньевой и хорошо справлялась. О ней в газетах писали, хвалили, выдвинули ее председателем сельского Совета, избрали районным депутатом...

– Нам биография Голубенковой очень хорошо известна, - прервал Глашу Спиглазов.

– В сущности, Роман Николаевич, ты сегодня всем мешаешь высказываться, - рассерженно сказал Соколов, проклиная в душе всю затею с этим персональным делом, которое вылилось черт знает во что.

– Мы разбираем поступки Чертыковцева, а не Голубенковой, - не сдавался Спиглазов.

– Дайте, наконец, говорить человеку!
– властно и резко бросил Молодцов. Это было как-то совсем на него не похоже.

– Я напомнила о делах Вари потому, что мне очень жаль ее, и не только как подружку. В депутатах и председателях она не удержалась, потому что быстро загордилась, стала грубой с народом, и ее потом уже не избрали. Ну сельпо, конечно, дело нужное, я ничего не говорю. Но Варя стала не та. Уж мне-то хорошо известно, как она вела себя с жильцом. Он еще не все здесь сказал... и правильно сделал. Стыдно такое слушать. Мне кажется, что никакого здесь персонального дела Чертыковцева нет, его придумали. А уж если честно разбирать, так надо поговорить с ней самой, спросить, как она с мужем живет и вообще...

Глаша села и поправила белый, ажурный сползший с головы платок.

– Хорошие слова при скверной истории. Разрешите мне два слова сказать!
– Ян Альфредович поднял руку.
– Вы очень порядочный человек, Глафира Соколова: первой взяли слово и сказали правду. А мы, старые коммунисты, как Иван Михайлович и я, именно хотели вас послушать молодую, скажу не жалея слов, прекрасную коммунистку. Присоединяюсь к вам и говорю, что дела никакого нет, а есть персональная глупость. Мы плохо работаем с молодежью, а она вон какая!
– кивая на Агафона, продолжал Хоцелиус.
– Влепил нам за транспорт, а мы ему тут же дело фабрикуем. Стыдно! Товарищ Спиглазов, если бы гражданин Чертыковцев в тот день, когда я, уезжая в больницу, оставил его вместо себя, принял эту рухлядь, о которой вы так жалеете, я бы все убытки целиком отнес за его счет и завел бы самое справедливое персональное дело. Он защищал государственный интерес, как вы этого не понимаете? Вместо того чтобы сказать ему спасибо, сняли его с работы. Акт не составил? Мы без акта знаем, что это за тарантас!

– А главный инженер вот тоскует...
– недобро заметил Молодцов.

– Я еще немножко скажу, если вы мне разрешите, - продолжал Ян Альфредович.
– Еще одно ужасное преступление совершил Агафон Чертыковцев на тракторе пахал. Как вы думаете, плохо это или хорошо? По-моему, очень хорошо! Если бы в мое время к своей бухгалтерии мне прибавить знание сельхозмашин, я бы стал самым лучшим главным бухгалтером на свете. Мы ведь заперли работников учета в четырех стенах и не выпускаем их на свежий воздух. Я думаю, что придет время, когда бухгалтер сможет заменить тракториста, а тракторист иногда с удовольствием постоит у счетного табулятора или другой умной машины. Уже наступает такое время, товарищ Спиглазов. Вот нам, старикам, скоро уходить на пенсию, я думаю, нас с успехом заменят такие энергичные молодые люди, которые самовольничают и рушат наши устарелые порядки... Наперед скажу, что от них спокойной жизни не будет...

После Хоцелиуса слово взял Молодцов. Он сказал, что все дело выеденного яйца не стоит, и в заключение добавил:

– Не обижайтесь, товарищ Чертыковцев, принесите на сегодня в жертву ваше самолюбие, как пожертвовал на благо доярок и птичниц своим кабинетом наш уважаемый Захар Петрович. Для всех нас это поучительный пример коммунистического отношения...

– Погодите!
– с каким-то страстным ожесточением остановил директора Захар Петрович.
– У меня есть заявление...

– Тебя что, шилом укололи?
– видя его горячность, спросил Соколов.