Чтение онлайн

Водной из своих тетрадок она записала: «Октябрь 1973. Возможности и Замыслы. Кулинарная история. О меренгах?». «О доме идет слава, будто в нем живут привидения. Привидение — собака? Кошка? И то и другое…»

Был у нее также замысел рассказа о древних наскальных рисунках, изображающих лошадей:

И тут ее мысль последний раз обретает былую уверенность и пытливость:

Какая интересная могла бы получиться книга! Однако всем, кто окружал Агату, было ясно, что «Врата судьбы» — ее последнее произведение. И действительно, в 1974 году вместо новой книги был опубликован сборник рассказов «Ранние дела Пуаро». В конце концов, каждый год должен был получить свою Агату Кристи. И в 1975 году было наконец решено, что «Занавес. Последнее дело Пуаро», книгу, предназначавшуюся для посмертного издания, [540] следует опубликовать, сопроводив знаменитым некрологом бельгийского сыщика в «Нью-Йорк таймс».

В силу того что «Занавес» вышел в свет спустя столько лет, было сочтено, что в нем отсутствует ощущение реального времени, и все отсылки ко времени его написания были вымараны. Это придало роману некоторую странность — «своего рода историческую невесомость», как написал Джон Сазерленд в своем эссе «Двойная смерть Пуаро». [541] Это правда. Но несмотря на это, роман написан, когда Агата была в лучшей своей форме, и полон примет того времени, когда он был создан в расчете на то, что увидит свет лишь после смерти самой Агаты. В нем действительно есть ощущение смещенности во времени и некой текучей меланхолии.

Пуаро умирает, сморщенный, с черным как вороново крыло париком на голове. Гастингс горюет о своем съежившемся друге, о своей умершей жене и о дочери, которую не понимает. Стайлс, место, где разворачивается сюжет книги, предстает местом печальным и зловещим. «Не люблю этот дом. От него исходит какая-то злобная эманация. Здесь всегда что-то случалось». Это написано в 1940 году, когда память о той декабрьской ночи, когда она уезжала из Стайлса, была еще очень болезненна; впрочем, вероятно, она осталась такой навсегда.

Но глубокой грустью роман дышит не только поэтому, а прежде всего из-за неразрешимости. Убийца в нем — человек, который никогда не будет пойман и осужден. Он довел до совершенства искусство побуждать других людей к убийству: он довел до совершенства зло. Дочь Гастингса Джудит и женатый человек, которого она любит, доктор Франклин, много говорят о том, как можно положить конец бесполезным жизням. «Я не считаю жизнь таким священным даром, как все вы, — говорит Франклин. — Никчемные жизни, бесполезные жизни должно убирать с дороги. Вокруг и так столько грязи». Этот мотив насквозь пронизывает «Занавес». Почти каждый персонаж думает о другом как о не заслуживающем жизни и считает, что без него мир стал бы лучше.

Но персонажем, призванным осуществить эту теорию на практике, оказывается Пуаро. Его жизнь всецело была посвящена служению правосудию; теперь, чтобы предотвратить убийство, он должен совершить убийство сам. Другого выхода нет. Он это знает, но в письме, которое оставляет другу, пишет:

В первые годы жизни с Максом Мэллоуэном Агата написала: «Думаю, будет замечательно, если в конце жизни мы сможем сказать, что никогда никому не причинили зла. Ты не согласен?» [542] В детстве она находила удовлетворение и уверенность в добродетели; она верила, что доброта обладает силой, как бы ни старался опровергнуть это окружающий мир. «Всегда помни, что в этом мире у тебя есть стоящее дело, которое ты делаешь, потому что ты — одна из тех хороших и добрых людей, которые что-то значат», [543] — писал ей Макс во время войны. Он действительно ценил ее щедрость, не только из-за того, что она давала лично ему, а объективно: что бы там ни было, он испытывал глубокое уважение к своей жене.

На похоронах ее издатель, сэр Уильям Коллинз, сказал: «Агата знала, что такое истинная вера. Мир стал лучше, потому что она в нем жила». Сын ее друзей, Сидни и Мэри Смит, написал, что она «всегда старалась делать добро тайком». [544] Дочь Стивена Гленвилла сказала: «Я не знаю о ней ничего, что нельзя было бы назвать проявлением доброты». [545] А Джоан Оутс — что «она была очень, очень славным человеком». [546]

Разумеется, все не так просто. Ее добродетельность не была простодушной, для этого Агата была слишком умна, но она была и достаточно умна, чтобы прекрасно понимать, какой она должна казаться. У нее было развитое чувство долга, помогавшее ей выстоять после 1926 года, но это был долг, который она отдавала скорее жизни как таковой, нежели другим людям: в отличие от своей матери она не считала, что обязана возродиться ради своего ребенка. Достоинства Агаты произрастали из ее жизнелюбия. Именно оно позволило ей с таким энтузиазмом и любопытством вглядеться в свой век и представить его в своих книгах: она прожила жизнь, которая не растрачивала себя впустую, а это требует доблести. И как художник она была на стороне добродетели: ее детективные сочинения всегда трактовали о правом суде, а в тех, что написаны под псевдонимом Мэри Вестмакотт, она через персонажей, ни один из которых нельзя назвать не заслуживающим внимания, старалась проникнуть в суть человеческой натуры. Но, будучи художником, она являла собой существо исключительное, для которого общепринятое представление о добродетели было вторичным.

Свое последнее Рождество она встретила в 1973 году в Гринвей-Хаусе. В волшебном Гринвей-Хаусе, где Бинго носился вокруг холодного белого дома, как заводная игрушка, и где сад блистал иной, зимней красой, когда переплетенные голые ветви вздрагивали за окном спальни, и где тихо шуршала серая лента Дарта. Девон всегда жил в душе Агаты. Иногда она получала письма от старых дам, которые были подругами ее детства в Торки. «Я очень хорошо помню тебя и твою дорогую матушку, — писала дочь Идена Филпотса. — Помню изысканные чаепития при свечах с девочками семейства Ормерод… Торки сильно изменился». [547] «Я часто думаю о тебе и о счастливом времени, которое было у нас в старом Торки, — писала другая подруга. — Вспоминаю игры на отгадывание, в которые мы играли в Меллис-Хаусе! Мне теперь восемьдесят семь, и я единственная, кто остался здесь от нашего поколения». [548]

Теперь единственной, кто остался, была Агата. Еще будучи полной сил шестидесятилетней женщиной, она написала в романе «Объявлено убийство», там, где пожилая женщина говорит о своей умершей подруге: «Видите ли, она была единственной ниточкой, связывавшей с прошлым. Единственной, кто… кто помнил. Теперь, когда ее больше нет, я осталась совсем одна». А после смерти Нэн Кон в 1959 году она написала: «Она была моей последней подругой — единственным остававшимся на свете человеком, с которым я могла посмеяться, болтая о минувших днях и о радостях, которые у нас были в детстве». [549] Но пятнадцать лет спустя Агата так глубоко погрузилась в прошлое, что уже была не одна.