Чтение онлайн

Когда Макса взяли на работу в институт археологии, Рейчел Максуэлл-Хислоп стала его ассистенткой-лектором, а Барбару, работавшую до войны в Палестине, «забросили в Багдад» в 1949 году руководить домом БША. К тому времени Макс был уже некоторое время знаком с нею; в письме военного времени он просит Агату передать Барбаре — тогда работавшей в лондонской пожарной службе — просьбу «прислать моего Геродота» в Триполитанию. По приезде в Ирак она почти не владела арабским, но быстро выучила его и приспособилась хорошо ладить с арабами. Ее связи в арабском обществе оказались бесценными для Макса Мэллоуэна. «В Багдаде никуда не пробьешься, если не знаешь нужного человека, и когда возникали трудности, Барбара всегда знала, кого следует пригласить на ужин». [502] Так что Макс извлекал выгоду не только из состояния Агаты, но и из умения Барбары ориентироваться в местной обстановке.

Барбара была стройной и хрупкой, с заостренными чертами лица и большими выразительными глазами. Ее внешность послужила моделью для портрета Валери Хобхаус в «Хикори-дикори». «Валери очень похожа на Барбару!» — записала Агата в одной из своих тетрадок. Говорили, что Барбара была очень привлекательна, хотя в целом, похоже, ей — в отличие от соблазнительно красивой Валери — недоставало уверенности в себе, чтобы стать femme fatale. Джон Мэллоуэн вспоминает, что в Гринвее «ее приходилось держать подальше от тарелок и бокалов, потому что она была несколько неуклюжа». Но на фотографии, сделанной на раскопках в Нимруде, видно ошеломляющее различие силуэтов Барбары и Агаты: один — чуть оплывший «цаплевидный» силуэт бывшей манекенщицы, другой — грузный силуэт стареющей слонихи. «Барбару нельзя было назвать элегантной, — говорит Джоан Оутс. — Она была немного эксцентричной, носила традиционные курдские штаны, но имела хороший рост и была очень стройна». Совершенно определенно она нравилась знатным арабам, с которыми легко находила общий язык. Однажды в 1950 году ее обвинили в нарушении нового закона, запрещавшего впредь сливать нечистоты в Тигр (хотя в таком доме, как резиденция БША, где сточные трубы были выведены в реку, другой возможности не было). «Ее вызвали в суд, — рассказывала Джоан Оутс, — адвоката не было, поэтому она решила защищать себя сама. По-арабски, языком она к тому времени владела достаточно хорошо. И она вела собственную защиту в суде, и была признана невиновной, и судья пригласил ее пообедать с ним». В 1951 году Агата писала Розалинде: «…наша Барбара теперь в весьма близких отношениях с шейхом Абдаллой, от которого получила дюжину индеек, набор диванных подушек с пестрыми шелковыми кистями и призму…»

Джоан Оутс познакомилась с Барбарой в 1952-м, когда они одновременно оказались в доме БША, ожидая приезда Макса и Агаты. «В предшествовавший год Макс поручил ей строительство дома для археологов в Нимруде. И она поехала и построила дом [на самом деле она лишь расширила тот, что уже имелся]. Впечатляет. Там, в этой глуши, без чьей бы то ни было помощи, она должна была сама нанимать рабочих — Макс лишь указал ей, что следует сделать. Со всем, что было трудно, она справлялась превосходно. Простые вещи всегда навлекали на нее „увольнение“». [503] Это была популярная шутка: Макс «увольнял» ее чуть не каждый день. Она была классическим образцом ученого на раскопках, писал Роберт Гамильтон, и «добродушной мишенью саркастических насмешек Макса». Бывала она и жертвой непостоянства его нрава. Будучи хорошим эпиграфистом, она не умела работать сосредоточенно и аккуратно. «Ее записи того периода выглядят сделанными наспех», — писала Генриетта Макколл, [504] и Макс по любому поводу срывал на ней свое недовольство. В 1955 году Агата писала Розалинде, что на раскопках найдено «множество впечатляющих табличек» и у Барбары появилось «огромное количество работы, приводящей ее в уныние. „Если у вас, кроме меня, не будет еще одного эпиграфиста, это плохо кончится“, — говорит она, но отлично справляется, постоянно понукаемая Максом».

Да, Барбара была способна на трудную научную работу по расшифровке клинописи, но ее истинный талант заключался в умении проникнуть в иракское общество и понять его. Даже после революции 1958 года связи, установленные Барбарой, продолжали действовать. «БША обязана ей за это, — говорит Рейчел Максуэлл-Хислоп. — Ей это было очень нелегко хотя бы потому, что она женщина». Но она делала и многое другое, загоняя себя работой до мазохизма. Макс, как говорят, отдавал себе отчет в степени ее преданности (как работе, так и лично ему) и пользовался этим. Например, ей поручили выдавать зарплату рабочим. Однажды, как рассказывают, она забыла съездить в банк. Заплатив первому рабочему, она попросила одолжить ей эти деньги, выплатила их второму, снова одолжила — и так до конца очереди. «Она была очень изобретательна», — свидетельствует Джоан Оутс. Барбара также вела финансовую отчетность, хотя подсчеты никогда не выходили у нее правильно и она вкладывала собственные деньги (которых у нее было отнюдь не много), чтобы свести дебет с кредитом. «А Макс мог прийти и сказать: „Мне нужны деньги, чтобы поехать в Киркук и выколотить средства из этой нефтяной компании. Фунтов двести, думаю, хватит…“». [505]

Зимой 1952 года Барбара отправилась из Багдада в Мосул за саженцами фруктовых деревьев, чтобы обсадить ими террасу дома археологов, и взяла с собой Джоан. «И тут разразился дождь. Проливной. А когда начинался такой ливень, дороги вмиг становились непроезжими. Но она должна была ехать, потому что Агате захотелось деревьев». В конце концов Барбара уговорила двух полицейских доставить их в Нимруд — это километров тридцать от Мосула. «И они довезли нас до Нимруда, и Барбара еще заставила этих полицейских выкопать ямы для саженцев».

Агата и Барбара дружили, хотя и не близко. Судя по всему, они друг другу нравились. «Похожа на Барбару — отличная компания», — читаем мы в одной из ее записных книжек. Каждый год они вдвоем выезжали из Багдада в Нимруд — «как настоящие леди» — через несколько дней после мужчин. Но, как показывает история с фруктовыми деревьями, Барбара работала и на Агату, а Агата всегда находилась в позиции повелевающего. Вернувшись в Англию, Барбара вела абсолютно уединенную жизнь в квартире племянника в Кенсингтоне. Гринвейская книга посетителей свидетельствует, что каждый год, почти без единого пропуска, она проводила в Гринвее две-три недели с августа по сентябрь. Если она ездила туда ради Макса, то только благодаря приглашению Агаты и ее гостеприимству — почти так же, как Нэнси Нил когда-то гостила в Стайлсе.

Но ради ли Макса приезжала туда Барбара? Джоан Оутс отвечает на этот вопрос категорическим «нет». «Я ни на секунду не верю в историю об их связи. Я жила в доме БША в Багдаде, а там все спальни выходят во внутренний двор. В Нимруде мы делили с Барбарой палатку, и я действительно хорошо ее знала. Слух пошел от кого-то, кто останавливался в багдадском доме. Злонамеренный слух».

В 1956 году Джоан Оутс вышла замуж (за следующего руководителя раскопок), после чего, разумеется, уже не делила палатку с Барбарой; тем не менее она пылко отрицает существование любовной связи, как и Джон Мэллоуэн, который высказался по этому поводу ясно и спокойно: «Я помню Джуди и Грэма [Гарднер] и полагаю, что они просто все совершенно неправильно истолковали. Не думаю, что между Барбарой и дядей Максом что-то было. Они были добрыми друзьями, имели общие интересы, так что пожениться после Агатиной смерти было для них логично. И Барбара помогала Максу с Агатой до самого конца, помогала искренне. Барбара всегда была… очень верным человеком. Я думаю, он использовал свое влияние, чтобы помогать ей получать работу. Но уверен, что этим дело и ограничивалось». [506]

Другие знавшие Барбару и Макса придерживаются того же мнения: они были лишь друзьями, не более, и поженились в ноябре 1977 года, лишь чтобы скрасить друг другу одиночество. На фотографии, хотя она сделана еще в 1960-х, они действительно выглядят как супруги: сидят на диване в какой-то неизвестной комнате (возможно, где-то на Востоке), Макс читает, уютно устроившись в тапочках, Барбара рядом, улыбается в объектив, на подушке возле нее покоится бутылка джина «Гордон». Они выглядят не то чтобы счастливыми, но хорошо знающими друг друга. Есть люди, считающие, будто такая близость — результат долгой любовной связи, которая спустя тридцать лет или около того завершилась наконец законным браком. Один из друзей, не утверждая с определенностью, что связь между ними существовала, тем не менее не скрывает, что готов в это поверить. «То, что говорят люди [имеются в виду те, кто отрицает такую связь], может, и является правдой в их глазах. Только глаза бывают подслеповатыми».

Джудит и Грэм Гарднер к «подслеповатым» себя явно не относят. Сотрудничая с Джаредом Кейдом, они потчевали его историями о неверности Макса, о его изменах — причем не только с Барбарой. Например, они утверждали, будто Макс заводил романы со студентками в институте археологии, где начал преподавать в 1947 году. Это абсолютно ничем не подтверждается. Как свидетельствует Джулиан Рид, у Макса и студентов-то почти не было (он помнит лишь одного заслуживающего внимания молодого иракца, чья диссертация была опубликована под руководством Макса), так что представление, будто стайки девушек так и порхали вокруг него, совершенно неверно. По словам Гарднеров, однако, мать Джудит, Нэн, обнаружила, что у Макса бывают иногда мимолетные романы, и «рассказала об этом Агате… Нэн обратилась к Максу за советом относительно дочери своей подруги, которая не знала, что нужно сделать, чтобы посвятить себя археологии. Макс предложил помочь, взяв девушку в свой класс, и хотя с ней у него никаких отношений не было, слухи о его „дружбах“ с другими студентками дошли до матери этой девушки, а через нее — до Нэн». [507]

Близкая дружба Нэн и Агаты — в которой Кейд старается убедить читателя, поскольку Нэн является источником почти всего, что рассказано в его книге, — не опирается ни на какие факты. Да, Агата и Нэн, разумеется, были добрыми приятельницами. Нэн первая сделала запись в книге посетителей Гринвея («Счастья Гринвею, Агате, Максу. С огромной любовью, Нэнски»), но одновременно с ней в доме гостила и Дороти Норт, и в корреспонденции Агаты писем от Нэн не больше, чем от нее. Макс упоминает о ней в письме военных лет, винясь, что не ответил на ее письмо; Агата пишет о ней как о занятной гостье на ужине, которая позабавила Аллена Лейна, но хотя Агата и написала Джудит после смерти ее матери в 1959 году: «Мне будет очень ее недоставать», — ощущения, что они были близкими подругами, как пытается внушить Джаред Кейд, не создается. Просто Агата была не тем человеком, который заводит доверительные отношения. При всей своей зависимости от Макса, она была гордым, даже слегка надменным и весьма замкнутым человеком, и невозможно представить, чтобы она делилась своими женскими секретам и и сплетничала о мужней неверности за чашкой чая в Челси.

Говорят, что Макс «засматривался на хорошеньких девушек». В Багдаде, например, он был явно сражен очаровательной женой некоего посла. Но для мужчины в этом нет ничего необычного и неблагопристойного, это ничего не значит, иначе острый глаз Джоан Оутс уж что-нибудь да заметил бы.

Тем не менее в силу самого характера брака Мэллоуэна вполне могли привлекать другие женщины. Не только потому, что Агата старела, в то время как он только вступал в средний возраст, но и по более тонкой причине. Деньги принадлежали Агате, дома принадлежали Агате, распоряжалась всем Агата, и это все знали. В подобных обстоятельствах — которые, пусть не в такой исключительной форме, встречаются не так уж редко, — мужчине свойственно стремиться заполучить нечто, что принадлежало бы именно ему. Например, любовницу.