Агата Кристи. Английская тайна
Шрифт:
«Все казалось слишком приятным, чтобы быть правдой. С присущими ей трезвостью взгляда и здравым смыслом она прекрасно понимала, что ей просто хотелось освежить свои воспоминания о прошлом в старых, подлинных красках. Так сложилось, что большая часть ее жизни прошла в воспоминаниях о былых удовольствиях… Вот и теперь она сидела и вспоминала. И странным образом Джейн Марпл, та белокожая, розовощекая, жизнелюбивая девушка, снова ожила…»
Воспоминания мисс Марпл — это воспоминания самой Агаты: магазины «Арми энд нейви», поездки на дневные спектакли в четырехколесном экипаже, кофе со сливками в театральном буфете… Проезжая через Лондон, мисс Марпл видела, что он изменился до неузнаваемости по сравнению с тем городом, который она когда-то знала. Поэтому чудом казалось, что «Бертрам» остался в неприкосновенности, и это, как она понимает, «слишком хорошо, чтобы быть правдой». Отель «Бертрам» — всего лишь фасад, виртуальное воссоздание прошлого, населенное персонажами вроде нее самой, которые придают достоверность пустой сценической декорации: эдакие детали из красного дерева, вкрапленные в картонную декорацию метафорического прошлого. Ухо француза ласкает услышанное в холле: «Le five o’clock», — а проходящий мимо полицейский думает: «Этому парню невдомек, что „le five o’clock“ мертв, как птица дронт!»
Можно ли было создать более совершенный образ, чем создала Агата, чтобы показать исчезновение мира, который она некогда знала? Как ошибались, как глубоко ошибались те, кто считал, что Агата Кристи — окаменелость, застывшая в той Англии, которая навсегда останется Англией образца 1932 года, уютно попивающей чай в салоне, освещенном пламенем камина, — в той декорации, которую сама Агата изобразила как подделку!
Она отлично знала, что мир изменился, хотя ее критики — и даже поклонники — думали, что она не изменилась вместе с ним. Однако, как и мисс Марпл, она имела смелость пристально вглядываться в то, что современный мир старался обойти стороной. У молодой девушки из «Отеля „Бертрам“», Эльвиры Блейк, есть все, тем не менее она убивает и лжет без малейших угрызений совести. По мнению Агаты и мисс Марпл, она неисправима: печальный, но факт. И все же когда книга была послана в «Гуд хаускипинг» для публикации с продолжением в нескольких номерах, из журнала Оуберу ответили: если они и согласятся печатать ее, «то должны дать понять, что девушке будет оказана психиатрическая помощь… Нужно, чтобы в тексте содержался намек на то, что ее можно исправить». Вот тот рубеж, на котором Агата и современное сознание расставались: дело было не в том, что она предпочитала «Эрл Грэй» кока-коле, а в ее отваге видеть истинную природу человека. Она всегда отдавала себе отчет в том, на какую подлость способно человеческое существо. Она знала, что эгоизм на первый взгляд добропорядочных мужчин и женщин безграничен, что желание быть богатым или счастливым или обеспечить собственную безопасность может пересилить все, кроме твердых моральных устоев. Она знала: убийцы иногда заслуживают сострадания, но надо помнить о последствиях, которые влечет за собой снисходительность к преступнику. Она, как никто, понимала: супружеская измена может породить отчаяние с непредсказуемыми последствиями, тем не менее хорошие люди совершают измены так же, как крысы. Она знала, что дети, какими бы милыми и невинными они ни казались, способны творить зло, а взрослые — творить зло по отношению к детям. Обо всем этом она и писала, ничего не объясняя и не видя необходимости объяснять. Это было ее главной темой. А в преклонные годы она осознала связь между наивностью современного мира с его политизированной убежденностью в том, что человеческая природа поддается совершенствованию, и его приверженностью идеологии, анархии и насилию.
Между тем в своем тайном воображении, куда с годами пряталась все глубже, Агата колдовала с памятью.
В «Щелкни пальцем только раз» Таппенс Бересфорд вспоминает свою службу во Вспомогательных добровольческих частях во время Первой мировой войны: «Там все были солдатами. Хирургическое отделение. Я работала в коечных рядах А и В». А когда опознают убийцу, ее бывшему мужу приходит на ум знакомая фраза из «Пер Понта»: «Кем она была? Она сама, настоящая, истинная? Кем она была „в духе, который от Бога достался“?»
В «Пассажире из Франкфурта» тетка сэра Стаффорда Матильда вспоминает свою далекую юность: «Видите ли, по утрам девочкам полагалось делать что-нибудь полезное. Ну, например, ухаживать за цветами или чистить серебряные рамки для фотографий… Днем нам разрешалось посидеть и почитать какую-нибудь книгу, и „Пленник замка Зенда“ обычно был одной из первых наших книг…» Так же и Агата в Эшфилде написала в 1903 году в «Альбоме признаний», что ее любимый мужской литературный персонаж — Рудольф Рассендилл из «Пленника замка Зенда».
В романе «Слоны умеют помнить» наступает очередь миссис Оливер вспоминать прошлое Агаты. «Она встала в позицию, которая, как смутно помнилось ей по детским посещениям танцкласса, была первой фигурой лансье. Вперед, назад, руки вытянуть, поворот, двойной поворот, вращение и так далее…» В эту книгу Агата «вписала» персонаж по имени Зели — гувернантку и хранительницу секретов. «Леди Равенскрофт заболела, ее положили в больницу. Зели приехала, чтобы ухаживать за ней и быть рядом. Я не знаю, но мне кажется, я думаю, я почти уверена, что она была там, когда это — эта трагедия — случилось. Так что, как вы понимаете, она должна знать, что произошло на самом деле». Это явное эхо Шарлотты Фишер — преданной молодой женщины, которая всегда стояла рядом и хранила молчание до самой смерти; она умерла всего через два месяца после Агаты в маленьком домике в Истбурне, куда переехала, признавшись племяннице, что с момента смерти ее бывшей хозяйки, которую она очень любила, у нее начало болеть сердце. [534]
534
Макс присутствовал на похоронах Шарлотты. Несмотря на безобидные насмешки в ее адрес, которые проскакивают в его письмах военных лет, в одном из писем Розалинде Макс назвал ее «мученицей».
В «Немезиде», последнем шедевре Агаты, воспоминания иные, не столь конкретные. Тем не менее книга — глубоко личная. Она исполнена страсти, которую мисс Марпл ощущает с такой силой, будто находится всего в шаге от нее. Это история Майкла Рафиэла, сына мистера Рафиэла, с которым мисс Марпл познакомилась еще в «Карибской тайне». Через своих адвокатов Бродрибба и Шустера мистер Рафиэл посылает ей посмертную просьбу расследовать преступление. Майкл Рафиэл находится в тюрьме, куда попал за убийство Верити Хант, девушки, на которой собирался жениться.
Мисс Марпл встречается с архидиаконом, который должен был совершить таинство венчания. Он говорит ей:
«Я всегда вижу, когда жених и невеста действительно любят друг друга. Под этим я подразумеваю не физическое влечение. Сейчас слишком много говорят о сексе, придают ему слишком большое значение. Я не хочу сказать, что физическое влечение — это нечто неправильное. Чушь. Но физическое влечение не может заменить любовь, оно сопутствует любви, но оно не самодостаточно. Любовь — это то, что выражено в словах венчальной службы. В радости и в печали, в богатстве и бедности, в болезни и здравии… Вот что вы принимаете на себя, если любите и хотите вступить в брак. Эти двое любили друг друга. Любить и заботиться друг о друге, пока смерть не разлучит нас…»
В конце книги, раскрыв дело, мисс Марпл возвращается к словам архидиакона:
«Мне кажется, он не верил, что это будет безоблачно счастливый брак, он имел в виду то, что назвал необходимым браком. Необходимым, ибо, когда любишь по-настоящему, приходится платить за это, пусть даже ценой разочарования и несчастья».
«Немезида» — прелестная книга, несмотря на некоторую беспорядочность и повторы. Это не детектив в строгом смысле слова, а печальные размышления о реальности любви («одно из самых пугающих слов на свете»). Наброски сюжета есть в тетрадках Агаты, и на странице вверху написано: «Немезида. Январь 1971. Д. Б. И.». Как предсказал Эдмунд Корк еще в 1956 году, она получила титул Дамы Британской империи, будучи включена в Новогодний список награждений. Ее жизнь достигла последнего славного пика, после чего началось медленное, неумолимое нисхождение.
В 1971 году Агата состарилась. Она предприняла еще одну, последнюю попытку в театре со слабой короткой пьесой «Пятерка Фиддлера», которую отказался ставить Питер Сондерс. Ранее, в 1962 году, после провала «Правила трех», Сондерс отклонил черновик инсценировки, которую Агата написала для Маргарет Локвуд, и Эдмунд Корк написал Розалинде со скрытым за вежливостью ликованием: «В настоящий момент я не вижу дальнейшей перспективы постановки пьес Кристи на лондонских сценах». Однако «Пятерка Фиддлера» была поставлена в 1971 году в Бристоле, когда сама Агата находилась на отдыхе в Париже. Как и ожидалось, прием оказался в целом кислый. В отчаянном желании оградить мать от огорчений Розалинда написала ей, что в Лондоне пьесу ставить не следует. Агата, в пространном письме, посланном уже из Уинтербрука, ответила ей в возбужденном тоне, граничившем с гневом и скрывавшем вызывавшее почти жалость желание напомнить Розалинде — и себе — о своих достижениях.
«Я никогда специально этого не добивалась и не понимаю, почему ты так настроена против ее гастрольного коммерческого успеха (если он будет). Не думаю, чтобы ты, или Мэтью, или „Харрисон хоумз“ и остальные, кто получает выгоду в компании, на самом деле отказались от своей доли выручки… Я знаю, что рецензии плохие — хотя получила несколько и на удивление хороших — и что во многих театрах занавес в конце поднимали пять раз. „Мышеловка“, которая вначале тоже была обкатана на гастролях, получила только одну рецензию, заслуживавшую внимания, все критики были неблагожелательны. „Вердикт“ не имел успеха в Лондоне, но я очень рада, что он был там показан. Мне пришлось мириться с множеством ужасных спектаклей и фильмов, и мне было стыдно, что они ассоциировались с моим именем…»
Дальше Агата пространно писала о том, как не нравились ей ранние инсценировки ее книг:
«Именно потому, что я так их ненавидела, я решила инсценировать „Лощину“ сама. Я писала ее в Поллирэче, и ты сделала все возможное, чтобы отговорить меня это делать! Если бы тебе удалось убедить меня держаться только книг, не было бы ни „Мышеловки“, ни „Свидетеля обвинения“, ни „Паутины“. Я могла прекратить перекладывать свои книги для сцены, но тогда я не стала бы драматургом и лишила бы себя массы удовольствия!..
Все, что связано с театром, — это азартная игра. Если лондонская постановка не осуществится, я буду за тебя рада!»