Чтение онлайн

Такова была позиция Агаты: Макс сделал ее счастливой. Это могло означать, что у Макса не было длительного романа с Барбарой Паркер и что супруги Мэллоуэн были до конца верны друг другу. Так представил дело Макс в своих мемуарах. Или это могло означать, что роман все же был, но Агата ничего о нем не знала (хотя Гарднеры настаивают на том, что она всегда была в курсе).

Это могло означать и что-нибудь более сложное, более тщательно обдуманное, более смиренное. Свидетельства тому находим в книгах Агаты, которые так часто служат ключом к пониманию ее загадочного характера.

Пьеса «Вердикт», поставленная в 1958 году, не имела успеха. Она была освистана на премьере и продержалась всего четыре недели. Это не была традиционная пьеса в жанре Агаты Кристи: в ней нет ни загадки, ни разгадки. Это была человеческая драма. Карл, профессор средних лет, женат на Анье, женщине-инвалиде. Одна из студенток Карла, Хелен, влюбляется в него столь страстно, что убивает его жену, оправдывая свое деяние соображениями милосердия — якобы это акт эвтаназии. В преступлении обвиняют другую женщину, Лайзу. Лайза — компаньонка Аньи, они с профессором любят друг друга, но не дают воли своей страсти. «С каждым месяцем, с каждым годом она становится чуточку слабее, — рассказывает Лайза. — Так может продолжаться много-много лет». «Тяжело ему», — говорят ей в ответ, и она повторяет: «Да, вы правильно говорите: тяжело ему».

О Хелен Лайза знает: «Конечно, она влюблена в Карла», — но ей и в голову не может прийти, что он ответит ей взаимностью. Он и не отвечает. «Как мало вы понимаете, — говорит он Хелен, когда та пытается вести с ним свою вульгарную игру. — Вы говорите как ребенок. Я люблю свою жену». Девушка не в состоянии это понять, говорит, что, наверное, он когда-то любил Анью, а теперь она старуха и интимная жизнь для нее закончена, она уже совсем другой человек.

К концу пьесы Карл признается доктору Аньи, что любит Лайзу.

«Таймс» писала, что, хотя в «Вердикте» нет сюрпризов, которыми славится Агата Кристи, в пьесе есть сюрпризы иного рода, и один из них состоит в том, что «люди ведут себя так, как она хочет, чтобы они себя вели». В целом же рецензии были недоброжелательно-снисходительными. Хотя пьеса держалась хорошо, лучше, чем такие сценически успешные, как «Паутина» и даже «Свидетель обвинения», нельзя отрицать, что поведение Карла и Лайзы не совсем «реалистично». Они действуют скорее в соответствии со своими принципами: Карл старается спасти Хелен от приговора, потому что, согласно его философскому убеждению, она не способна осознать то, что совершила («Жизнь еще не научила ее пониманию и состраданию»). Но его защита Хелен приводит к тому, что в убийстве вместо нее обвиняют Лайзу. Так Карл, добрый человек, становится опасным. Он живет, более согласуясь с идеями, нежели с реальностью, и в некотором роде именно зашоренность мышления привлекает в нем женщин. Агата видит нелепость хода его мыслей, но видит она и его достоинство; и если это не было правдой в реальной жизни Макса Мэллоуэна, то это почти наверняка было правдой в Агатином представлении о нем.

Так же ли обстояло дело в ее собственном браке? Действительно ли Макс любил двух женщин одновременно? Был ли он неравнодушен к Барбаре и действительно ли — как в «Вердикте» — не давал воли своим чувствам, пока была жива его жена? Никому не дано знать, насколько далеко углубилась Агата в собственную жизнь, когда писала эту пьесу. Наиболее вероятно, что не до конца. Только до того момента, когда она могла еще обманывать себя самое, выдавая лишь то, во что хотела верить. Тем не менее в этой пьесе она довольно смело взглянула в лицо собственной жизни и оценила ее отнюдь не как безмятежную. Нет оснований полагать, что она щадила свои чувства. Она трезво видела свою жизнь во всей ее неоднозначности и, в отличие от Аньи, продолжала жить с этим.

Во время войны она описала Максу свой сон, в котором он разлюбил ее и она снова осталась одна: «Я проснулась в панике и бесконечно твердила: „Это неправда, это неправда, у меня ведь есть его письмо“». Это письмо она особенно бережно хранила в потайном ящике своего маленького письменного стола в Гринвее. На нем было написано, чтобы она вскрыла его в день шестидесятилетия свадьбы, и это делало ее счастливой.

Агату расстроил прием, оказанный «Вердикту», но этому провалу предстояло стать привычной судьбой ее дальнейших пьес. Славные времена, когда она царила в Уэст-Энде — и даже на Бродвее, — подходили к концу. Лишь «Мышеловка» продолжала свое победное плавание.

«Неожиданный гость» в 1959 году прошел довольно хорошо («Искупление за „Вердикт“», — написала Агата Корку) и продержался полтора года. А вот «Назад к убийству» — сценическая версия «Пяти поросят», которая была показана в театре «Дачесс» в марте 1960-го, категорически не выдержала испытания. «Ее диалоги столь утилитарны, что почти полностью лишены красок жизни», — писала «Таймс». В письме к Розалинде Эдмунд Корк сообщал: «…пресса — самая злобная, какую когда-либо имели пьесы Кристи, не исключая даже „Вердикта“… — И высказывал совет: — Может, Агате немного отдохнуть от театра и начать новый роман? Ведь, в конце концов, именно романы — основа ее успеха». [517] В ответ Розалинда написала, что рецензии на «Назад к убийству» «всем кажутся крайне удивительными. Моя мать искренне огорчена». После «Оглянись во гневе» театральный мир изменился. Недостатки инсценировок, которые прежде затмевало сияние ореола имени Агаты Кристи, теперь стали очевидны.

Тем не менее она не порывала с театром. Ответить на его вызов она возмечтала еще в 1924 году, когда играла для Мэдж роль участницы группы поддержки во время недолговечной сценической жизни «Претендента». Ее пресловутая «робость» была не так велика, чтобы не наслаждаться миром репетиций, актеров и премьер. Хоть она всегда и делала вид, что ненавидит приемы и публичность, коими Питер Сондерс очень умело держал на плаву «Мышеловку», однако мирилась со всем этим («Увидимся в «Аду в „Савое“»», [518] — писала она Эдмунду Корку). Словно часть ее, та, что мечтала в юности спеть Изольду, все еще требовала самовыражения и, перенося свои писания на сцену, она надеялась по-своему воплотить юношескую мечту. Иначе зачем бы она продолжала стремиться к тому, чтобы ее пьесы ставились, при том что принимали их почти неизменно враждебно?

Она верила, что публике по-прежнему нравится то, что она пишет, и лишь критики видят в ней легкую удобную мишень. «Все, что бы я ни написала для театра, все равно получит отвратительный отклик, — жаловалась она Розалинде в 1971 году, — главным образом из-за „Мышеловки“, которую презирают молодые журналисты». В этом была своя правда, хотя и не вся: в 1962 году «Ивнинг стандард» написала, что «публике наплевать на роман „И никого не стало“», если пьеса «Десять негритят» снята с репертуара после двадцати четырех дней показа, а «Вердикт» освистан уже на премьере (хотя отчасти это случилось из-за того, что занавес опустили раньше времени и две последние, чрезвычайно важные реплики пропали, полностью изменив смысл пьесы). Невозможно было не заметить, как ширится пропасть между приемом ее книг и ее пьес. После смерти Агаты спектакли быстренько воскресили, они стали флагманами репертуарных театров, а время от времени появлялись и на уэст-эндских подмостках («Одно надо сказать определенно: убийства миссис Кристи избежала», [519] — написал Майкл Биллингтон после восстановления в 1987 году спектакля по роману «И никого не стало»). Однако век их оказался недолог, даже у «Мышеловки». У книг — иное дело. Вот почему абсурдно говорить об Агате Кристи лишь как о поставщике сюжетов. В ее книгах сюжет действительно покрыт плотью — подтекстами, перекличками… Но, перенесенный на сцену и лишенный всего того, что придавало ему художественный объем, он оголяется и начинает шататься, как неустойчивый скелет. «Вердикт» и «Эхнатон» — совсем другое дело, поскольку это оригинальные произведения. В них нет блестящей театральности, но есть глубина. «Эхнатон», в котором создан образ обреченного египетского фараона-идеалиста, [520] — в высшей степени необычная пьеса, которой так восхищался Макс Мэллоуэн. «Паутина», тоже оригинальная пьеса, обладает немалым сценическим обаянием. «Свидетель обвинения» претерпела столько изменений по сравнению с первоначальным текстом, что де-факто ее тоже можно считать оригинальным произведением; она — самое именитое драматическое сочинение Агаты. Остальные же — лишь бледные тени ее книг, и очень удивительно, что сама Агата этого не сознавала.