Чтение онлайн

В тетради есть несколько начатых стихотворений, пьес и рассказов, обычно — всего по несколько строк. Один рассказ, «Черная слоновая кость», открывается эпизодом, в котором он, Монти, раненный, лежит где-то в Африке. Его слуга дает ему «две маленькие коричневые таблетки. „Что это?“ — спросил я. „Опиум… он вам поможет“». Говорили, будто Монти был наркоманом. [55] Хотя никаких внешних подтверждений тому нет, его собственные слова дают основание предположить, что в какой-то момент жизни он действительно употреблял наркотики. Не в последнюю очередь в пользу этого предположения свидетельствует многое из того, что он пишет, — его писания зачастую напоминают запечатленные на бумаге галлюцинации.

И тем не менее в этом бессмысленном бормотании — отчаянный поиск смысла и порядка.

Приблизительно в то же время, когда внезапно умер Монти, Агата опубликовала цикл рассказов «Таинственный мистер Кин». В одном из них, «Человек из моря», есть пассаж о «собаке с сомнительной репутацией». Собака, всю жизнь бродившая по городским улицам на юге Испании,

Какой же долгий путь — путь, на котором ее самое «сбили с ног», — проделала Агата от очаровательной девочки, жившей в Эшфилде и писавшей трогательные стихи вроде вот этого, «Ma Ville Ch'erie», в котором вспоминала о своей жизни во Франции с родителями:

Когда Агата писала это, она еще пребывала в идиллическом состоянии; смерть отца, окружающая жизнь почти не касались ее. Высокая, стройная, с водопадом волос, насквозь просвечиваемым лучами солнца, как вода в Торкийском заливе, она принадлежала миру грез, созданному ею самой. Подруга детства Аделаида Росс писала Агате в 1966 году:

В годы, последовавшие за уходом Фредерика, Агата зажила куда более бурной светской жизнью, хотя это никоим образом не повлияло на ее становившуюся все более тесной близость с матерью. Она посещала танцевальный класс, где была «одной из избранных» в своих гофрированных-плиссированных платьях; два раза в неделю ходила в школу мисс Гайер; заводила друзей. Сестра Джеймса Уоттса Нэн, с которой она познакомилась на свадьбе Мэдж, стала ее близкой подругой на всю жизнь (короткое время в нее был влюблен Монти). Рядом жили пять сестер Хаксли — «эти девицы Хаксли», — которые гуляли по торкийскому Стрэнду, взявшись за руки, запрокидывая головы от смеха, и — что вменялось им как самый страшный грех — без перчаток! А также сестры Луси, жившие в очаровательном полукружье Хескет-Кресент [56] и «говорившие небрежно, глотая слова, что казалось мне высшим шиком». Вверх-вниз по семи холмам, овеваемые свежим морским бризом, ходили девочки в корсетах, изящно придерживая шляпы одной рукой. Они были беззаботны. Особенно сестры Луси — их вообще ничто не трогало. «Зачем волноваться, Агги?» Торкийские барышни ели что хотели: девонширские сливки, нугу, — пили дорогие чаи — все это они покупали в лавках на берегу. А набранные граммы спускали длительными прогулками, игрой в теннис, катанием на роликах по молу и плаванием в специально отведенных для дам купальнях. Они ездили на Торкийскую регату, на ярмарку, устраивавшуюся на набережной — с кокосовым тиром и пышными фейерверками, — на пикники со знаменитым фисташковым мороженым, мускатным виноградом и сочными теплыми нектаринами. Казалось, солнце никогда не заходило для этих сильных здоровых животных, «резвившихся, как молодые кобылки на лугу». [57] «Мы точно знали, что впереди нас ждет только счастье… мы верили в жизнь и получали от нее удовольствие». [58] То была волшебная атмосфера, защищенная системой незыблемых установлений, надежная, как купальная кабинка, которая спускала Агату в ее черном купальнике из альпаки к морю, когда ей приходила охота поплавать и почувствовать себя свободной.

«Я помню Вас как мисс Миллер, — читаем в письме, написанном Агате в 1970 году мужчиной, знавшим ее в своем раннем детстве. — Мисс Бидон из усадьбы Копторн я тоже помню, и помню, как был потрясен однажды, услышав, что она говорит Вам: „Приходи к нам на чай“. Я подумал тогда: как это чудесно — вот так, просто, пригласить кого-то на чай, не заручившись заранее маминым разрешением».

Агата все это обожала, у нее был дар наслаждаться жизнью («все, что она делала, доставляло ей удовольствие» [59] ), и мать поощряла ее к этому. «Я хотела, чтобы ты веселилась, чтобы у тебя были красивые наряды и чтобы ты упивалась естественными радостями молодости», — говорит она устами Мириам в «Неоконченном портрете». Клара была счастлива, что из маленького угрюмого кокона, каким была Агата в детстве, с легкостью выпорхнула привлекательная бабочка. Тем не менее ее не оставляла мысль, которую Агата также приписала Мириам, чьим прототипом была ее мать. Когда Селия отвергает сделанное ей брачное предложение, «в глубине души Мириам, невзирая на огорчение и опасения за будущее Селии, радостно запела маленькая тонкая струнка: „Она пока еще не покинет меня. Она пока еще не покинет меня…“».

После смерти мужа у Клары не было жизни за пределами семьи; овдовев, она оказалась на обочине, хотя главной причиной тому был недостаток денег. Агату ничуть не смущало то, что она везде должна была ходить пешком или подкрашивать свои шляпы вместо того, чтобы покупать новые, — так жили большинство ее подруг. Ни одна из девочек, с которыми она общалась в Торки, не была «богатой», все они были просто «обеспеченными» и вели себя с соответствующим достоинством и не вульгарным снобизмом (в «Автобиографии» Агата описывает сестер Луси, умевших незлобиво посмеяться над «неаристократическими ногами» местного учителя танцев [60] ). Но для такой женщины, как Клара, деньги означали статус. Ее самооценка не была низкой, как у ее матери, но не было у нее и непоколебимой уверенности в своем социальном положении, как у Маргарет Миллер. Разумеется, бедность — понятие относительное. Клара жила в большом доме, имела слуг, время от времени ей помогал зять, так что она не испытывала нужды в прямом смысле этого слова. Тем не менее она хотела продать принадлежавший Миллерам участок земли на Гринвудском кладбище в Нью-Йорке, за который приходилось платить всего около тридцати долларов в год, объясняя это тем, что «едва ли кто-нибудь из членов семьи когда-либо окажется в Америке, а вот в чрезвычайно стесненных финансовых обстоятельствах они пребывают уже сейчас». Деньги были ее всегдашней заботой, и их недостаток изменил ее образ жизни. Она уже не могла оказывать прежнего гостеприимства — приготовление щедрого застолья пробило бы серьезную брешь в ее бюджете, — а следовательно, не могла рассчитывать и на ответные приглашения. Она настолько ослабла здоровьем, что хождение по безжалостным торкийским холмам стало ей не под силу, а такси она не могла себе позволить. Хотя голова ее по-прежнему безудержно генерировала идеи, жизнь оставалась инертной и в центре ее была Агата. В «Неоконченном портрете» авторитет сильной материнской личности завораживает дочь до гипнотической покорности.

Клара читала дочери Скотта и Диккенса, опуская фрагменты, казавшиеся ей утомительными («Все эти описания… — говорила она о „Мармионе“ Вальтера Скотта, — больно их много»). Она могла сорвать дочь в одну минуту, чтобы ехать в Эксетер смотреть сэра Генри Ирвинга в его последнем спектакле «Беккет». Невзирая на то что Клара неумолимо слабела физически, для Агаты она оставалась прежней: импульсивной, чарующей, рассекающей жизнь, словно корабль — волны. «Селия думала о матери… представляя ее миниатюрное энергичное лицо, маленькие кисти и ступни, изящные уши, тонкий, с горбинкой нос. Ее мама! О! Во всем свете не было больше такой, как ее мама!»

Когда Агате исполнилось пятнадцать, Клара сдала Эшфилд на зиму и увезла дочь в Париж. Они остановились в отеле «Йена», и Клара принялась искать пансион, где Агата могла бы продолжить свое сомнительное образование. «Для моей матери опробовать школы было все равно что опробовать рестораны». Сначала Агата была отправлена в школу мадемуазель Т., где когда-то училась Мэдж, затем в Отей, в школу мисс Хогг, после — в школу мисс Драйден, располагавшуюся возле Триумфальной арки. Это были школы, в которых учились девочки вроде Агаты, а если им не удавалось впоследствии выйти замуж, они руководили такими школами.

Агата провела в Париже почти два года и в конце концов начала чувствовать себя там вполне счастливой, хотя, когда Клара первый раз уехала в Англию, она ужасно страдала — столько же от тоски по Кларе, сколько и из жалости к себе, ведь, в сущности, они с матерью были единым целым. Иногда ей казалось, что мать — она, а Клара — дитя, которое она страстно желала защитить. «Если она надевала блузку, сшитую для нее матерью, глаза ее наполнялись слезами, потому что она вспоминала, как мама строчила ее». Ее любовь была окрашена болезненным осознанием маминой ранимости, страдания, таящегося в глубине ее неукротимой натуры. Агата обладала настолько чувствительным воображением, что была способна стать Кларой — во всяком случае, поверить в это: вот она одна сидит в Эшфилде, в классной комнате, задремав над «Николасом Никльби», очки съехали на кончик носа, огонь затухает в камине у нее за спиной…

И все же врожденное жизнелюбие Агаты в юности всегда брало верх. Пастельно-медовые краски Парижа начинали очаровывать ее. Там у нее появились первые взрослые наряды, в том числе жемчужно-серое крепдешиновое «полувечернее платье», которое пришлось щедро украсить оборками ввиду недостаточной пышности груди. Она видела на сцене Сару Бернар и Режан в «Комеди Франсез». В оперу ее водили американские друзья ее деда — их дочь пела там Маргариту в «Фаусте». Она брала уроки рисования, писала диктанты по-французски («Vou, qui parlez si bien francais, vous avez fait vingt-cinq fautes!» [61] ), училась танцевать и держать себя в обществе («А теперь предположим, что вы собираетесь присесть рядом с пожилой замужней дамой. Как вы это сделаете?»). Она ела пирожные в кондитерской Рюмпельмейера — «знаменитые пирожные с кремом и каштановой глазурью, калорийность и вред которых ни с чем не сравнимы». Она влюбилась в служащего гостиничной администрации, «высокого и тощего, как глист», и воображала себе самые невероятные романтические ситуации, связанные с ним. Позднее она познакомилась с молодым человеком по имени Руди, полуамериканцем-полуфранцузом, с которым каталась на коньках в Ледовом дворце. С того самого момента «я покинула мир своих воображаемых героев… Я не влюбилась в Руди — может статься, и влюбилась бы, если бы мы встречались чаще, но я вдруг оказалась во власти новых ощущений». [62]