Агата Кристи. Английская тайна
Шрифт:
Макс делает Агате нагоняй из-за грамматической ошибки в романе «Пять поросят», который он тем не менее ставит «в один ряд с твоими особыми шедеврами». «Если бы ты только правильно употребляла предлоги. Неправильно: „Он попенял ему из-за того, что…“ Правильно: „Он попенял ему за то, что…“ Это очень распространенная ошибка… Но, знаешь, я прочел все очень внимательно и получил большое удовольствие» (на самом деле, как напомнила ему Агата, он уже читал роман в рукописи). [330] В следующем письме он хвалит роман Дороти Сэйерс «Смерть по объявлению» за «интеллектуальный стиль». Агата парировала: она, мол, сейчас в Уинтербруке, в его библиотеке, печатает на машинке свой новый роман: «Святотатство! Пишу нечто совершенно примитивное в святая святых интеллектуала мистера Пупера!» Но в целом она не обращала внимания на покровительственный тон мужа. В сущности, в том, что касалось ее работы, она вообще не принимала Макса во внимание, и в ее сочинениях он почти не фигурирует. Только относительно книги «Расскажи мне, как живешь…» ей было интересно его мнение — оно и понятно: в конце концов, это была его территория.
330
Макс Мэллоуэн — Агате Кристи, 27 июня 1943 г.
Макс прочел рукопись в конце 1944 года.
«Признаюсь, поначалу мне показалось, что немного нескромно публиковать такую книгу, ведь в ней так много — о нас, но потом я подумал, что это не важно; главное, что она, не сомневаюсь, доставит удовольствие и будет интересна большому количеству людей. Может, было бы лучше, чтобы она вышла теперь, пока не закончилась война, чем потом, когда я снова окунусь в свою основную работу, вернусь к раскопкам и буду на виду».
Ниже Макс пишет, что Агата…
«…стала очень хорошим писателем, я имею в виду твой повествовательный дар помимо умения писать выразительные диалоги, в чем ты всегда была мастерицей… Конечно, в книге, как всегда, есть некоторое количество ошибок, вернее, неправильно написанных слов, но об этом — завтра, в отдельном письме. Постоянно неправильно пишется Мохоммед вместо Мохаммед…»
Агата рассказывала Максу, как хорошо ей было писать эту книгу, тем более что это был едва ли не мучительный опыт: «Я словно проживала все те дни снова, а теперь как будто очнулась в холодном и одиноком мире… Как мне прожить эти годы, как дождаться тебя?» [331] В те более чем три года, что провела в разлуке с мужем, она начала снова испытывать похороненный было страх оказаться покинутой, остаться одной, поэтому общее прошлое приобретало сакральный смысл. Их письма полны общих воспоминаний. «Я сейчас много пишу, у меня хорошо идет, но когда устаю и когда начинает болеть спина, мне хочется найти подушку и… положить ее тебе на колени, а на подушку — голову, как я делала это тогда, давно, когда мы жили на Крессуэлл-плейс. Помнишь?» [332]
331
Агата Кристи — Максу Мэллоуэну, 4 июля 1944 г.
332
Агата Кристи — Максу Мэллоуэну, 14 апреля 1943 г.
Макс, в свою очередь, писал: «Мне нравится представлять тебя в шерстяном ейгеровском платье, которое я подарил тебе перед отъездом из Англии. Носишь ли ты его? Моя пушистая бабочка-медведица! Помнишь то ворсистое шерстяное пальто, которое было на тебе в Багдаде, в марте, в тот день, когда мы на такси направлялись на раскопки в Арпачию?» [333] Не раз напоминает он Агате о том вечере на Лаун-роуд, когда она болела, а «я готовил еду, следуя твоим указаниям, которые ты отдавала, лежа в постели! Как было весело!». Иногда на него находило лирическое настроение — возможно, наследие юности — и он сочинял какое-нибудь весьма вымученное стихотворение. [334]
333
Макс Мэллоуэн — Агате Кристи, 12 января 1943 г.
334
«Первобытные руки ассирийского ремесленника вырисовывают муки умирающего и запечатлевают крик боли, который эхом отдается через века» — так заканчивался сонет, написанный Максом в двадцатитрехлетнем возрасте.
«Порой меня посещают воспоминания… как мы планируем сад в Гринвее, сидя под липами, как глядим на зеленую лужайку в Уоллингфорде; мои книги в библиотеке, разговоры об археологии… Это лишь немногое из того, что вспыхивает в памяти, как желтые ноготки, твои любимые цветы, сверкающие под солнцем… Что для меня бесценно в тебе, так это твое воображение, которое всегда было для меня стимулом, столь необходимым для ученого ума, твои любовь и преданность, без которых жизнь бесцветна, твои энергия, свежесть и жизнелюбие, твоя способность разделять со мной мои интересы и радости…» [335]
335
Макс Мэллоуэн — Агате Кристи, 22 декабря 1943 г.
Агате было чрезвычайно приятно, что Макс ценит в ней то, что вызывало у Арчи досаду. «Я так рада, что ты написал мне это, дорогой». Тем не менее ее тревога была почти осязаемой. Как бы ни взбадривал ее Макс, физическая разлука нервировала. Быть может, она вспоминала, что случилось, пока она несколько недель разбирала вещи в Эшфилде после смерти матери. «О, дорогой, я ненавижу эти ноябрьские дни, — писала она в 1942 году. — Я хочу быть с тобой, иногда мне бывает так страшно, что наши пути расходятся, вместо того чтобы идти параллельно друг другу… Думай обо мне почаще, пожалуйста, и почаще пиши, потому что я нуждаюсь в ободрении, особенно в те дни, когда нет солнца».
Неудивительно, что Макс чувствовал себя уверенно. Эта женщина дала ему так много, и тем не менее именно она искала его привязанности. Он мог написать ей: «…разумеется, пользуйся нашим общим счетом, трать деньги на все, чего тебе хочется», — и это сходило ему с рук. Он был уверен, что она навестит его мать и материально поддержит ее, пользуясь «их общим счетом», несмотря на то что Агата и Маргерит были теперь в весьма натянутых отношениях. «Я была очень уставшей, когда поехала туда, и критика твоей мамы в адрес Англии взбесила меня, я вспылила, но можно сказать, что теперь все позади!!.. Не сердись на меня, ведь все эти годы я действительно была с ней очень любезна». («Надеюсь, ты постараешься и все уладишь», — ответил он.) Он мог с полной серьезностью отвечать, когда Агата спрашивала его мнение, соглашаться ли ей на четыре тысячи фунтов за Уинтербрук, притворяясь, будто решение остается за ним. Он мог советовать Агате писать разборчивее (ее почерк и впрямь порой напоминал иероглифическое письмо); подумать о назначении некой актрисы на роль в одной из ее пьес, потому что муж актрисы случайно оказался его знакомым (в этих случаях Агата лишь делала вид, что рассматривает его предложение); напоминать ей, когда она инсценировала свои книги, чтобы она «не делала детективную составляющую пьесы слишком сложной для зрителя с улицы». Все это он мог позволять себе, потому что обладал властью сделать Агату либо счастливой, либо несчастной.
Иногда это доставляло ему удовольствие. «Разве не была бы ты очень глупой миссис Пупер, если бы не вышла за меня, и разве ты не рада, что все-таки вышла? Помнишь, как Т. М. [Мэдж] [336] пыталась отговорить нас? Какая это была глупость с ее стороны», — писал он в феврале 1945-го.
Но несмотря ни на что, нет никаких сомнений: они действительно были близки. «Мы во многих отношениях так непохожи друг на друга, — писал Макс в марте 1945 года, — но сердца наши — близнецы». Каждый по своим соображениям, но оба они желали, чтобы брак их оказался прочным. Поэтому их частная жизнь была тщательно выстроенным сооружением, не подверженным развитию, но именно поэтому чрезвычайно устойчивым.
336
Т. М. — «тетя Москитик» — так называла Мэдж Розалинда, а впоследствии и Агата с Максом.
В марте 1944-го Агата исхитрилась так выразить свою тоску по Максу:
«Иногда я нуждаюсь в тебе так, как не нуждаюсь ни в чем ином. Это ощущение похоже на блуждающую боль где-то внутри. У тебя такое бывает? Или это просто пуперская реакция? В последнее время чего только мне о тебе не снилось — порой это были очень эротичные, даже грубые сны! Удивительно после стольких лет брака! Если бы мне кто-то сказал, что такое возможно, я бы не поверила! Приятно, если бы не было так грустно просыпаться. Я скучаю и по твоим очаровательно-непристойным речам тоже!»
«Да, милая миссис Пупер, я тоже очень скучаю по тебе [отвечал Макс], но блуждающая боль, которую ты описываешь, это определенно пуперская реакция. У меня бывает ощущение пустоты, незаполненности, немного похожее на чувство сосущего голода. И тогда мне хочется сжать в объятиях и съесть мою миссис Пупер; но в один прекрасный день это случится… вот уж повиляем хвостиками! Рад, что ты скучаешь по моим очаровательно-непристойным речам! У меня их припасено для Вас множество, грубая ты моя миссис Пупер!»
Вот что Агата называла «быть самой собой». «Ты любишь свою смешную Пупер такой, какая она есть», — пишет она. Она могла посоветовать Максу «думать о своей морской свинке Пупер» каждый раз, когда он купается в море, или признаться, что ест так много, что «едва не лопается», — не опасаясь при этом, что Макс содрогнется от ужаса. Так же писала она ему и о предстоящей радости встречи:
«Как чудесно будет, когда мы снова окажемся вместе, и как же мы будем есть! И снова будут твои носки с дырками! И вещи, разбросанные повсюду, и стулья, заваленные книгами. И мы будем очень много смеяться. И разговаривать, разговаривать, разговаривать… И ты снова задерешь нос, а я снова буду орать на тебя, и ты очень сурово скажешь: „Пупер!“, когда я…» [337]
337
Агата Кристи — Максу Мэллоуэну, 1 июля 1944 г.
Как это было не похоже на стройную светловолосую девушку, когда-то вышедшую замуж за Арчи Кристи: между теми двумя была тайна физического влечения, которую Агата все еще умела вызывать в памяти и изображать в своих книгах, но которую намеренно задушила в себе самой. Она и впрямь огрубела. Она не просто пряталась за публичной фигурой, именовавшейся «Агатой Кристи», а укрывалась под саваном плоти, громоздкой и неуклюжей, символически защищавшей ее от былых обид и боли. Ее нынешняя тучность огорчала ее, хотя она поставила отношение к ней на принципиальную основу. В книге «Расскажи мне, как живешь…» она описывает смущение, которое пережила, когда пыталась купить одежду, подходящую для сирийской жары («О нет, мадам, мы не держим нестандартных размеров»), и как Макс попросил ее сесть на их набитые дорожные сундуки («Если ты не сможешь их закрыть, то никто не сможет!»). Но Агата смирилась с утратой привлекательности, и к тому же она действительно очень любила поесть. А еще ей нравилось, что она может позволить себе это с Максом, который был худым, когда они познакомились («Это было до того, как я его раскормила», — сказала она Джоан Оутс), но теперь считал себя «страшным обжорой».