Агата Кристи. Английская тайна
Шрифт:
Между тем Макс сам писал письма Розалинде, причем отнюдь не в стиле «мистера Пупера», который он усвоил в отношении Агаты. С Розалиндой он шутил и чувствовал себя непринужденно, в этом была даже некоторая интимность. Он все еще был относительно молодым мужчиной — всего натри года старше Хьюберта Причарда. Теперь, когда Розалинда стала взрослой, невозможно было игнорировать тот факт, что возрастной разрыв между ним и его падчерицей и ним и его женой был почти одинаков. В 1940-м ему было тридцать шесть, Агате — почти пятьдесят, Розалинде — двадцать один, цветущий возраст.
Ее письма Максу напоминали письма дерзкой младшей сестры, они были полны поддразниваний насчет «тщеславия» Макса и его большой головы. «Я подумываю, не взять ли тебя в крестные отцы, но еще не решила», — писала она ему накануне рождения Мэтью (позднее решила, и Макс послал ей пятифунтовую банкноту с запиской: «Скажи мне, можно ли за раз потратить пятерку на Мэтью?»). Однако не следует переоценивать отцовские чувства Макса, хотя нельзя отрицать и того, что Розалинда для него много значила.
В 1941 году он писал: «На самом деле я тебе друг гораздо больше, чем можно предположить по тому, как редко я тебе пишу и как мало для тебя делаю… Беда в том, что тем, кто мне действительно дорог, мне трудно, действительно трудно писать, потому что я хочу сказать им то, чего не могу выразить. Но, будучи загнаны в такой чертовский тупик, мы должны вести себя по-человечески». [361] В 1942 году он снова признается в своей нерадивости («Ты говоришь, что обижена моим молчанием») и пытается загладить вину:
361
Макс Мэллоуэн — Розалинде, 7 декабря 1941 г.
«Как бы давно я тебя ни знал, сколько бы ни спорил с тобой, ни критиковал тебя, сколько бы соли мы вместе ни съели, сколько бы ни ссорились, ни смеялись, сколькими мыслями ни обменялись бы и как бы благодаря тебе жизнь ни казалась мне все более и более волнующей… ты — одна из тех людей и вещей (потому что ты — штучка), которые я ценю и нахожу лучшим, что есть в жизни… Интересно, смущает ли тебя все это? Мне ужасно нравится смущать тебя, хотя сомневаюсь, что мне когда-либо это удалось. Моя привилегия. Дьявольское тщеславие. В том, предыдущем письме я ответил на твои подзуживания относительно моего тщеславия. Правда, не помню, что именно».
В конце письма он подпускает более покровительственную нотку: «Придерживайся в жизни своей философии и метафизического взгляда. Не бойся себя. Продолжай любить цветы и зеленые луга». [362]
В 1943 году уже Розалинда забыла послать ему «деньрожденное письмо» в мае.
«Может, я и не заслужил его, поскольку долго тебе не писал… Ты когда-нибудь обижаешься, если я тебе не пишу, или тебе все равно? Это напоминает один из наших давних споров. Дело в том, что я по-прежнему „сдвинут“ на тебе и думаю о тебе на удивление часто, почти каждый день!..
Как ты? Что чувствуешь, о чем думаешь сейчас? Предвижу твой притворный ответ: „Ни о чем“. Хотел бы я приехать и задать тебе хорошую взбучку. У тебя по-прежнему такое же неправдоподобно маленькое личико? Будешь ли ты когда-нибудь выглядеть хоть чуточку старше?.. Я всегда скучаю по тебе». [363]
362
Макс Мэллоуэн — Розалинде (без даты).
363
Макс Мэллоуэн — Розалинде, 17 июня 1943 г.
Агату сильно удивили бы эти письма, ведь, вспоминая их жизнь в Гринвее, она напоминала Максу о том, как «вы с Розалиндой ссорились…». Сама Розалинда, похоже, относилась к Максу спокойно, как и почти ко всему остальному. Теперь она была занята мужем и ребенком, о которых Макс писал: «Рад был узнать, что у тебя будет детеныш. Поскольку ему предстоит наследовать от тебя и от Хьюберта, он должен получиться что надо. Представляю себе, как, родив, ты берешь его за загривок, как котенка, и не без удовольствия кладешь в ящик со ржавыми гвоздями…» Явление Мэтью на свет он называет
«лучшей новостью из дома за всю войну. Хотя почему надо торжествовать по поводу вхождения в мир еще одного несчастного младенца, искалеченного еще до рождения грехами родителей и истощенного их добродетелями, трудно сказать, и я уверен, что ты со своим вздорным и философичным взглядом на жизнь уже думала об этом… Я же испытываю благоговейный страх и радость, бог знает почему, но это так». [364]
Пока Макс занимался разглагольствованиями, Агата трудилась до изнеможения. Ей было непривычно не иметь должного штата прислуги; она не без удовольствия стряпала в квартире на Лаун-роуд, но здесь было совсем другое дело. «Мне нужна Карло или две — ишак, вот кто мне нужен!» Шарлотта работала для фронта и жила со своей сестрой в доме, предоставленном Агатой. «Нет, мне нужен только Макс… Да — хочу Макса. Но не могу получить его». [365] В доме на Кэмпден-стрит она приготовила все необходимое для приема молодой матери с младенцем. Мебель была отправлена в Лондон из Уинтербрука. «Некого нанять, чтобы сделали уборку или хотя бы помогли… От соды и мыла руки у меня — как терка для мускатных орехов, и колени воспалены, и спина болит… Я так устала, дорогой… Разумеется, вещи с Шеффилд-террас увозили в спешке — в результате ни одной целой». [366] Агата поселилась с Шарлоттой неподалеку, на Лэдброук-террас-мьюз, и каждый день «как на работу» приходила помогать Розалинде. Когда няню маленького Мэтью пригласили посмотреть «Десять негритят» Агаты Кристи, она сказала: «Я ее знаю, это наша кухарка».
364
Макс Мэллоуэн — Розалинде, 15 октября 1943 г.
365
Агата Кристи — Максу Мэллоуэну, 30 сентября 1943 г.
366
Агата Кристи — Максу Мэллоуэну, 12 октября 1943 г.
В ноябре 1943-го Агата перенесла тяжелый грипп, и Рождество в Поллирэче чуть не доконало ее. «Должна сказать, дорогой, я рада, что не стала матерью — я бы не справилась! Для этого нужно быть молодой и сильной… После гриппа я все время чувствую себя слабой и подавленной. Но я это превозмогу, правда?»
На самом деле 1944-й оказался очень трудным годом. Агата загоняла себя работой так, что это граничило с мазохизмом. Большую часть военного времени начиная с 1940 года она несколько раз в неделю работала в больнице университетского колледжа, где играла в свою старую игру — приготовляла лекарства и где ее считали «башней силы». [367] Она освободила Гринвей для адмиралтейства, разобралась с последствиями бомбежки на Шеффилд-террас, расчистила дом на Кэмпден-стрит для Розалинды, переехала с Хафмун-стрит на Парк-плейс, потом на Лаун-роуд. Она пережила блиц 1940-го и самолеты-снаряды 1944-го («Я порой тревожусь немного при мысли, что ты там, в Лондоне, под бомбежками, а я не с тобой, потому что тоскливо находиться под бомбами в одиночку, так сказать!» — писал Макс [368] ). Конечно, все это имело место во время войны, но, несмотря ни на что, она поразительно много написала за это время.
367
Доктор Харольд Дэвис был главным фармацевтом больницы и впоследствии написал статью о том периоде, когда Агата работала у него. Немногие там знали, кто она. «Она была замечательной, жизнерадостной и трудолюбивой коллегой».
368
Макс Мэллоуэн — Агате Кристи, 5 марта 1944 г.
Первой книгой 1940 года стал недооцененный военный триллер «Н или М?». Ей обещали хороший гонорар за публикацию этого романа с продолжением в американской периодике, но потом отказались под предлогом, в который трудно было поверить: будто «издатели боятся, что столь резко антифашистский роман огорчит значительную часть их читателей». «Я в ярости», — сказала она Эдмунду Корку, хотя в следующем, 1941 году книга все же была продана. В том же 1940-м она написала «Зло под солнцем» и две книги «сверх расписания» — в качестве гарантии от непредвиденных обстоятельств, таких, например, как ее «внезапная кончина»: «Спящее убийство» и «Занавес». Последнее дело Пуаро и мисс Марпл, завещанные Розалинде и Максу соответственно. В 1941-м она написала «Каникулы в Лимстоке», «Труп в библиотеке», «По направлению к нулю» (которые также сочла возможным оставить в резерве; она хорошо помнила, как в 1926-м мечтала иметь хоть какую-то законченную книгу, которую можно было бы бросить в пасть издателям) и «Пять поросят». В 1942-м появились «Разлука весной», в 1943-м — «Смерть приходит в конце». А между ними была написана большая часть книги «Расскажи мне, как живешь…». Меньше книг, но больше иной деятельности: в 1942-м она инсценировала «Десять негритят», которых — с новым, «счастливым» концом — тут же начали репетировать, а также создала сценическую версию «Смерти на Ниле» (позднее переименованную в «Невидимый горизонт»). Хотя ее друг Фрэнсис (Лари) Салливан мечтал снова сыграть в ее пьесе, она изъяла Пуаро из инсценировки, а вместо этого предложила Салливану «хорошую роль Кэнона Пеннфазера, [369] представляющего собой некий гибрид архиепископа Кентерберийского и сэра Уильяма Бевериджа», — как объяснила она Максу. «Вполне в духе шуток Пупер», — написал он ей в ответ.
369
Это имя она использовала еще раз — в романе «Отель „Бертрам“».
С этими пьесами было связано много передвижений. В январе 1943 года Агата смотрела «Негритят» в «Данди», затем была вовлечена в бесконечные обсуждения того, когда показывать пьесу в Лондоне. В конце концов это случилось в сентябре, в Уимблдоне, после генеральной репетиции, в ходе которой выяснилось, что «они изменили всю концовку, отчего получился полный идиотизм». В ноябре пьеса перекочевала на подмостки Сент-Джеймсского театра (где на премьере присутствовали только Вули). Три месяца спустя театр разбомбили, и спектакль был перенесен на сцену Кембриджского театра, потом — гастрольный тур, потом Америка.
Между всеми этими метаниями Агата постоянно ездила навещать Розалинду, которая, как она писала, «никогда ни на минуту не присядет и приходит в бешенство, если кто-то другой сидит. „Так, мама, ну что ты бесцельно слоняешься по дому, да еще и поешь?! Столько всего нужно сделать — давай работать!“» [370] Это было чудо — быть может, чудо вежливости, что викарий, крестивший Мэтью, сказал: «Вы — бабушка?! Не может быть!» Агата обожала внука. «Роз, кажется, будет очень ревнивой матерью! — писала она. — Ей не нравится, даже когда он смотрит на кого-нибудь другого!!» Макс спрашивал, как Розалинда относится к ребенку: «Так же ли она добра к нему, как к своим собакам?» А потом, в порыве сочувственного ужаса: «Боже милостивый, похоже, смотреть за домом и ухаживать за ребенком — тяжкий труд! Не перетруждайся, милая миссис Пупер, по крайней мере до тех пор, пока мистер Пупер не окажется рядом, чтобы присмотреть за тобой, если тебе понадобится уход, то есть чтобы подать тебе омлет в постель». [371] Говорили, [372] что Макс любил детей и ему недоставало их в жизни, однако его собственные высказывания противоречат этому. В сентябре 1942-го он написал Агате, что думает о Гринвее и о тех «молодых деревцах, которые мы высадили там своими руками. Это наши дети, твои и мои…». [373]
370
Агата Кристи — Максу Мэллоуэну, 25 мая 1944 г.
371
Макс Мэллоуэн — Агате Кристи, 16 января 1944 г.
372
Например, Джон Мэллоуэн в разговоре с автором.
373
Макс Мэллоуэн — Агате Кристи, 27 сентября 1942 г.