Чтение онлайн

При этом указывались конкретные меры, реализация которых была бы желательна и необходима для развития сельского хозяйства, как-то: а) обеспечение фактической неотчуждаемости земель коренных земледельческо-владельческих сословий от посягательств на них со стороны пришлых элементов; б) страхование сельскохозяйственного живого и мертвого инвентаря и денежного оборотного фонда всех крестьянских хозяйств; в) упорядочение связей русской хлебной торговли с мировым рынком и устранение посредничества, приводящего к снижению хлебных цен для хлебопроизводителя и взвинчиванию их для русских и иностранных потребителей. А так как неотчуждаемость крестьянского землевладения и инвентаря, обеспечивавшаяся до ноября 1910 г. законами, новым землеустроительным законом юридически отменена, то необходимо ее фактически в разумной мере обеспечить следующим образом: 1) развитием государственного и общественного кредита земледельческому труду и государственного страхования в области сельского хозяйства от более крупных роковых бед; 2) развитием наиболее мелкого, местного кредита при посредстве сельско-приходских кооперативных товариществ, укрывающих народ от частной эксплуатации местных еврейских цен и от естественных кризисов вследствие колебания неурожая 55 .

Что же касается решения аграрного вопроса и облегчения участи большинства крестьян, то правые указывали на необходимость улучшения культуры земледелия, расширения кредита, совершенствования переселенческого дела и лишь в особых случаях – на выкуп частнособственнических земель. При этом официальная позиция правых партий и позиция их сторонников из числа крестьян подчас не совпадали. Особенно это проявилось в юбилейном для Дома Романовых 1913 г. на VI Всероссийском съезде русских людей в Санкт-Петербурге 19–23 февраля, где слышались голоса в пользу увеличения крестьянского землевладения. Были сделаны указания на то, что в память 300-летия царствования Дома Романовых правительству следовало бы учредить фонд для приобретения земель безземельным крестьянам. С этим мнением согласилась и комиссия, обсуждавшая этот вопрос на съезде. Подобного рода высказывания имели под собой серьезные основания, что отразила переписка правых. В годы войны, предвидя обострение земельного вопроса после ее окончания, правые на совещании в Нижнем Новгороде в ноябре 1915 г. высказывались за ликвидацию немецкого землевладения и вознаграждение участников войны, Георгиевских кавалеров, а также раненых и семей погибших землею из этого фонда. При этом некоторые правые (К.Н. Пасхалов) критиковали закон о ликвидации немецкого землевладения от февраля 1915 г. как шулерский и малоэффективный. Летом 1916 г. газета «Московские ведомости» писала о том, что в особый земельный фонд для наделения землей лиц, принимавших участие в войне, должен войти кроме казенных и удельных земель и земельный запас от постепенной ликвидации немецкого землевладения в России. Газета «Земщина» поддерживала эту позицию и использовала повод для очередной критики Государственной думы за провал ликвидации немецкого землевладения 56 .

Таким образом, в основе решения аграрного вопроса, по мнению основной части правых партий, лежала мысль о неприкосновенности всякой частной собственности, включая и земельную. Программы этих партий предусматривали продажу крестьянам на выгодных для них условиях казенных земель, покупку государством у частных владельцев добровольно отдаваемых ими земель и продажу ее крестьянам по доступным ценам, увеличение помощи переселенцам. Одновременно с этим в них подчеркивалась необходимость упрощения порядка продажи крестьянами своих земель, а главное – предоставление крестьянам права выхода из общины и закрепление за ними земли в качестве частной собственности. Это был курс на развитие кулачества, которое должно было стать опорой самодержавия. В этой связи руководство значительной части черносотенных организаций и партий поддерживало Столыпинскую аграрную реформу. При этом особое внимание обращалось на казачество. Так, в программном документе Союза русского народа говорилось: «Принимая во внимание много раз оказанные и теперь оказываемые России исторические услуги славным казачеством, Союз русского народа признает необходимым употребить все силы для улучшения быта отдельных казачьих хозяйств в земельном и денежном отношениях» 57 .

Особенно яростно националисты боролись с социалистическими настроениями в деревне. Так, в своих прокламациях Союз русского народа и Русское собрание доказывали, что революцию делают евреи, которым она нужна в их интересах и которые и в Западной Европе в лице социал-демократов мутят простой народ. Евреи, по мнению националистов, хотели бы селиться по всем городам и деревням, чтобы крестьянам «была полная свобода продать свою землю, … чтобы у каждого крестьянина было побольше, чего продать и чего заложить, евреи понасылали по деревням… агитаторов-подстрекателей, чтобы грабили помещиков и чтобы добивались от помещиков передачи им помещичьей земли». Потом же «всю эту-то землю очень скоро евреи мало-помалу у крестьян и поскупят». Таким образом и закончится «свобода» социальной демократии 58 .

Часть идеологов националистов, выступающих за ослабление или даже полную ликвидацию общины, видели в ней рассадник уравнительных, аграрно-коммунистических настроений, характеризуя ее как яркий пример пренебрежения к частной собственности, прежде всего дворянской. Энергичный помещик Н.А. Павлов на II съезде объединенного дворянства высказал мысль о том, что гарантированное обеспечение крестьян наделом, практикуемое при общинном строе, приучает их смотреть на всю землю (в том числе и на принадлежащую им) как на потенциальный источник удовлетворения своих (все возрастающих) потребностей в сельскохозяйственной площади 59 . Националист Н.Н. Зворыкин вообще был склонен обвинять в социальном, «левом» эгалитаризме не только саму общину, но ее защитников-монархистов. «Защитники общины, – утверждал он, – сами того не замечая, тянули за одну веревку с коммунистами, которые отстаивают существующую организацию уже, конечно, не ввиду сочувствия патриархальным началам, а единственно с целью помешать насаждению в России мелкой земельной собственности» 60 .

Впрочем, противники общины проводили четкое разграничение между общинным эгалитаризмом и собственно крестьянством, доказывая, что сельский «мир» есть некий внешний по отношению к земледельцам фактор, препятствующий раскрытию истинной природы тружеников земли. Так, лидер «обновленческого» течения в Союзе русского народа Н.Е. Марков уверенно констатировал: «Отдельный крестьянин, отдельный русский крестьянин – прекрасный, добрый, отзывчивый человек, но когда они собираются толпой, когда эту общину разные писаря поят водкой, тогда, действительно, эта община является зверем, против которого нужно бороться» 61 . Также один из идеологов Имперской народной партии, публицист А. Новгородский утверждал: «Крестьянство не может быть социалистическим в силу своего положения и условий труда. В основе крестьянского мировоззрения лежит идея собственности, во имя которой крестьянин работает». Он считал, что в крестьянской работе имеет значение не только обилие пролитого пота и количество отработанных часов, но и сообразительность, инициативность и предприимчивость, то есть качества, которые характерны для организатора производства, владельца, а не наймита. Напрашивался вывод: в экономической сфере крестьяне, органически заинтересованные в результатах своего труда, представляют собой полную противоположность рабочим, которые совершенно равнодушны к вырабатываемым продуктам и заинтересованы лишь в количестве занятых часов. Эти логические построения вынуждали А. Новгородского требовать сокрушения крестьянской общины как явления неадекватного собственнической природе крестьянства 62 .

Интересна аргументация правого публициста М.М. Перовского, вознамерившегося опровергнуть известный тезис о том, что для крестьянина вся земля ничья, Божия. Такое представление, с его точки зрения, действительно укоренилось среди земледельцев, но мужики уже ставшие (при помощи Крестьянского банка) собственниками, демонстрируют совершенно обратное: они и не думают связывать свое приобретение с судьбами «мира» 63 . Его мысли вполне совпадают с мыслями Н.Н. Зворыкина, который и само требование отчуждения земель рассматривал в качестве проявления частнособственнических тенденций как со стороны крупных домохозяев, якобы желавших усилить земельный фонд общины для эксплуатации (на полученных землях) менее обеспеченных ее членов, так и со стороны мелких общинников, показывающих поползновения к укреплению своей хозяйственной индивидуальности, которую можно противопоставить влиянию верхушки. «Где же тут стремление к коллективизму?» – задавался вопросом Н.Н. Зворыкин 64 .

Критики общины обвиняли ее в экономической неэффективности. К примеру, депутат Государственной думы от Всероссийского национального союза Н.Н. Ладомирский отмечал, что общинники возделывают землю, руководствуясь не личными хозяйственными соображениями, а мнениями «мира», выраженным в его коллективных постановлениях. Они зависят от «мирского» решения даже в области севооборотов, установления сроков начала и окончания сельских работ. «Слепой консерватизм и бесконечная рутина» – такой была его общая оценка общинной организации 65 . Не менее категоричным был в своих суждениях Н.Н. Шестак-Устинов. Его не устраивала медлительность общинного схода, отнимающего много времени и энергии на споры, обсуждение. По его мнению, только частная собственность способна была пробудить настоящую инициативу и защитить (в экономическом плане) слабого мужика от сильного, ведь разбогатеть самому верный способ избежать эксплуатации со стороны богатых 66 .

С.А. Володимеров возложил на общину, вернее на политику правительства, старающегося любой ценой сохранить стабилизирующую и землесберегающую ее функцию, вину за провал кредитного дела и связанный с ним недостаток финансовых средств на селе. Оказывалось, что именно меры по сохранению неотчуждаемости имущества уничтожили тот гарант, который был необходим для получения кредита 67 . Оказалось также, что община виновна в ухудшении материального положения российского крестьянина. «Через это трижды проклятое общинное землевладение, – писал Н.Е. Марков, – наш народ так ужасно, так поразительно обнищал». Общинному идеалу многие из крайне правых противопоставляли идеал крестьянина-собственника, владеющего большим количеством земли, причем настолько значительным, что вслед за Н.Е. Марковым их можно было назвать «крестьянами-помещиками», или, выражаясь словами М.О. Меньшикова «собирателями земли Русской» 68 .

Положительно оценивая будущность такого крестьянина, русские националисты были вынуждены искать аналогии в практике нелюбимого ими Запада, подобно лидеру Объединенного дворянства графу А.А. Бобринскому, приводившему в пример крестьянские хозяйства Западной Европы, которые после ликвидации тамошней общины стали богатеть и причиной чему, по его мнению, была «личная крестьянская наследственная собственность» 69 . Или подобно епископу Митрофану (лидера фракции правых III Государственной думы), прямо признавшему: «Пришло время заменять старое новым и заимствовать западноевропейские новшества при всем отрицательном (!) к ним отношении» 70 .

В данном случае наметился определенный разрыв концептуальной ткани русского национализма, причем на второй план отошла и сама «русскость» правой идеологии и пронизывавший ее традиционализм. Неслучайно граф А.А. Бобринский счел возможным, рассуждая об общине, употребить словосочетание «этот типичный пережиток феодального строя» 71 . Несомненно, сами правые были уверены в том, что подобные уступки не вредят консерватизму, а делают его более эффективным в идейно-политическом плане. Однако по сути они шли на четко выраженный компромисс с либеральной идеологией. И это во многом укладывалось в общую схему столыпинской аграрной реформы, направленной на ускоренное выращивание сельской буржуазии в сочетании с умеренным конституционализмом.