Чтение онлайн

Олиференко озадаченно молчал, притихли и остальные.

– С какого расстояния начал стрелять?

– Метров с двухсот, как положено по инструкции.

Покрышкин отошел в сторонку, выбрал место почище, взял палочку и, рисуя на земле схему, подробно объяснил, как расходится пучок пуль и снарядов при стрельбе в воздухе.

– А ты подойди к «мессеру» поближе, ударь по нему, скажем, метров со ста и тогда не будешь в отчаянии бросать шлемофон на землю. Правда, для того, чтобы подойти к противнику на такое расстояние, надо иметь выдержку, волю, наконец, просто злость на врага! Понял?

– Понял, товарищ гвардии майор!

Посмотрев на расстроенного Олиференко, Саша положил ему руку на плечо и сказал:

– Ты это, особенно не горюй. У меня тоже раньше были такие ошибки: стрелял по инструкции. Впереди еще много боев. Еще не одного фашиста отправишь с небес на землю.

Повернулся и пошел на КП. Этот Олиференко ему определенно нравился. Человек оставил тихую, безопасную должность командира эскадрильи связи при штабе армии и пошел в полк рядовым летчиком-истребителем. А ведь у него на Кубани осталась семья, родители. Не хочет он отсиживаться на теплом месте, хочет добиться заслуженной славы фронтовика, стать асом. И такой своего обязательно добьется.

Среди дня из разведки вернулся командир звена лейтенант Цветков. Вернулся один, без ведомого, Славы Березкина.

Докладывал Цветков командиру полка Исаеву, Покрышкин стоял рядом.

Оказалось, что на обратном пути они встретили «раму» – «Фокке-Вульф-189», которую прикрывали четыре «мессера». Цветков завязал с ними бой, а Березкину приказал атаковать корректировщик. Он видел, как Березкин неоднократно атаковал ее, но она каждый раз выворачивалась и уходила из-под огня. Тэгда Слава пошел на таран – на скорости ударил «раму», и она развалилась. Цветков видел, как Березкин выпрыгнул с парашютом, но не смог зафиксировать, где он приземлился. Дрались они над передним краем, куда его отнес ветер, трудно сказать.

Сам Цветков, отбиваясь от «мессершмиттов», одного подбил.

В полку все переживали по поводу гибели Березкина, которого любили за добрый нрав. Летчики считали, что он пошел на таран, потому что его, человека честного и смелого, мучила совесть, что он до сих пор не сбил ни одного самолета. Однако напрасны были эти переживания. В тот же день, вечером, позвонили из штаба наземной части и сообщили, что лейтенант Березкин жив, но ранен, поэтому отправлен в санчасть. Ветер оказался попутным и помог ему спланировать на нашу территорию. Костя Сухов от этой радостной вести даже прослезился.

Меж тем наступление наших войск развивалось успешно. Кавалеристы генерала Кириченко вышли в тыл врага и повернули своим левым крылом на Мариуполь. Летая на прикрытие наземных войск, летчики наблюдали радовавшую глаз картину: советские танки, самоходные установки, пехота и кавалерия лавиной катились по дорогам и полям Приазовья на запад, очищая советскую землю от ненавистного врага.

В один из дней Покрышкина с утра неожиданно вызвали в штаб Южного фронта. Он полагал, что ему хотят дать какое-то важное задание, но оказалось, что повод совсем другой. Командующий фронтом генерал-полковник Толбухин вручил ему вторую Золотую Звезду Героя Советского Союза.

В волнующие минуты торжественного награждения Саша почему-то сразу вспомнил Степана Супруна, выдающегося довоенного летчика-испытателя, который первым в него поверил и тогда, во время их совместного времяпрепровождения в доме отдыха в Хосте, убедил его, что у него бойцовский характер и что он обязательно станет летчиком-истребителем. Находясь в шеренге награжденных, Александр ощущал себя невероятно счастливым от осознания, что его заветная мечта сбылась – он стал настоящим летчиком-истребителем, асом, признанным всей страной, десятым по счету дважды Героем страны. Ему очень хотелось, чтобы об этом поскорее узнали Мария и его родные в Новосибирске.

Надо было что-то сказать. Волнуясь, вышел он из строя и, обернувшись лицом к шеренге награжденных, стал внимательно всматриваться в их суровые лица. От их одобрительных улыбок сразу стало легко на сердце, и его слова, сказанные от души, были ясными и всем понятными.

В полк он вернулся под вечер. Еще с воздуха заметил, что на КП собрался народ. Поставив машину в капонир, он тоже заторопился к месту сбора. Саша еще только приближался, а из толпы уже выбрался улыбающийся Голубев и бросился к нему навстречу. Следом за ним показался перевязанный бинтами Березкин. Едва они пожали друг другу руки, как подбежал Костя Сухов и, сверкая черными глазами, возбужденно затараторил:

– Все было, как я рассказывал, товарищ гвардии майор. Точно! Когда вы атаковали «юнкерса», он пошел наперерез «мессам».

Тут Костя увидел на груди Покрышкина вторую Золотую Звезду и буквально лишился речи. Георгий Голубев лишь застенчиво улыбался. Ему, конечно, самому хотелось рассказать, как все было, но из-за своей скромности он стеснялся, считая, что сейчас не до него.

«Милый Жора! – подумал Покрышкин. – Раньше за такие поступки воинов награждали, о них писали в газетах, а теперь, когда армия наступает, газетчиков интересуют другие подвиги».

Было уже время ужина, и все направились в столовую. И хотя командир полка Исаев не собирал всех в конце дня в столовой, как это обычно делал первый командир полка Иванов, сегодня они сами, по зову сердца, собрались вместе и подняли наркомовские сто грамм за возвращение боевых товарищей, за Сашину вторую Золотую Звезду Героя, за победу. Когда всеобщее возбуждение несколько спало, Саша подсел к Голубеву и сидевшему с краю Березкину.

– Расскажи, как все было, – попросил майор Голубева.

– Угловым зрением заметил – «мессер» у вас в хвосте. Он метрах в двухстах, я – ниже. Вижу его черный живот, кресты на крыльях. Сейчас, думаю, собьет! Ударил по газам. Решил таранить, но от перегрузки не рассчитал и выскочил перед немцем. Вся его очередь пошла в мой самолет. Машина сразу загорелась, стала падать. С трудом вывел ее из падения и потянул к своим. Она горит, в кабине жар, дым, но я решил держаться, сколько смогу. Потом выпрыгнул. Чтобы не расстреляли в воздухе, парашют раскрыл метрах в двухстах от земли. Приземлился прямо к пехотинцам. Они привезли меня на свой КП, дали спирту, а потом доставили в полк.

– Хорошо! Молодец! – В этих двух словах была вся сдержанная благодарность Покрышкина. Потом он повернулся к Березкину: – Ну а ты почему на таран пошел?

Слава, бледный, еще больше похудевший за эти два дня, сидел за столом и старательно наблюдал, чтобы его кто-нибудь случайно не толкнул. Он уже рассказал летчикам, как, приняв за немца, его обстреляли наши пехотинцы.

Все знали, что таран – это подвиг. К этому приему на третьем году войны прибегали лишь в исключительных случаях, когда складывалось безвыходное положение. Березкин же мог повторить атаку, положение его было отнюдь не критическим, поэтому мотивы его поступка майору были непонятны.