Чтение онлайн

Рекомендовали Мурашова комсомольская организация, механик экспедиционного катера «Гранит» и плановик-экономист Лейкин, добрая душа, который никому не мог отказать.

Когда личность Мурашова обсуждали на партбюро, мнения разделились. Четверо, в том числе Арсентьев, высказались «за», трое, и среди них Хандорин, – против, но дебаты разводить не стали, порешили вынести вопрос на партсобрание. Хандорин кое-что знал о Мурашове, однако рассудил, что если знает он – знают и другие, и не смолчат, а «глас народа» всегда убедительней.

– Прошу, товарищи, – пригласил он. – Выступайте, задавайте вопросы. Беспартийные тоже могут высказаться… Ну, поактивней, товарищи! Вы же Мурашова не первый год знаете.

Кто-то кашлянул, тотчас же в разных концах зала кашлянуло еще несколько человек, и опять тишина.

– Высказывайтесь, товарищи. Может быть, для начала кто-нибудь из рекомендующих скажет слово? Может быть, товарищ Лысых? Вы у нас редкий гость, некоторые товарищи, наверное, даже голоса вашего не слышали.

– Мое мнение изложено в рекомендации, – тенорком отчеканил как по писаному механик катера, не вставая с места.

– Мы ждем, товарищи. Смелее, активнее. Неужто нечего сказать?

В середине зала громко покашляли, поднялась рука встал человек в засаленном полушубке – сменный бурмастер Закусин.

– Разрешите мне. – И в ответ на приглашающий жест Хандорина: – Я с места, отседова не выберешься.

Он встал вполоборота к президиуму, но глядел в зал, на повернутые к нему лица, и заговорил, обращаясь к этим лицам:

– Мы на любом собрании привыкли так: пришли, послушали, проголосовали и разбежались печки топить. Праильно – нет? Праильно. А сегодня не тот случай, сегодня день особый – товарища в партию хочем принять. Я вот его лично не знаю, он гиолух, я буровик, в разных цехах работаем, лицом он парень симпатичный, молодой, ну а что он за человек? Я вот не хочу свой голос безоговорочно отдавать за кого попадя. Тут в смену верхового берешь – и то гляди да гляди. Так то смены, а тут надо детально разобраться и к товарищу присмотреться со всех сторон, чтоб не вышло потом ошибки для нас, а для него – большой неприятности. Оно ведь как: не поступишь – не выгонят, праильно? А такие случаи имели место и на моей и на вашей памяти… Так давайте подойдем к товарищу объективно и всесторонне – чем он наше доверие заслужил? Чтоб не за бумажку с фамилией голосовать, а за живого человека. Вот вы и скажите, кто его знает, имеем мы основание принять его в кандидаты нашей партии или, может, повременить, получше к нему приглядеться?

Закусин сказал это и сел, и некоторое время ерзал на месте, переживая, ладно ли сказал.

– Кто еще желает высказаться? – спросил Хандорин. – Прошу, только поконкретней, по существу вопроса.

Опять заминка, покашливание. Из-за чьего-то плеча робко высунулась рука, тут же спряталась и опять поднялась.

– Товарищ Валуева? Пожалуйста.

Встала женщина с широким обветренным лицом, штукатур стройцеха. Кто-то из соседей потянул ее за полу телогрейки, чтоб села, женщина бросила: – Отвяжись! – и, сразу озлясь, зачастила:

– У меня мужик пьет, скрывать не стану, и так все знают, и этих вот пьяниц проклятых я видеть не могу, прям с души воротит. И вот когда? – да осенью, снега ишшо не было – разыскиваю вечером свово паразита: сперва у Первого магазина, потом у «Голубого Дуная», потом в чайную забежала – ага, вот он. Я тихо, без скандала подхожу: «Валентин, пошли домой». А их пятеро, и вермута ноль семьдесят пять четыре бутылки на столе, и среди них этот вот паренек, – ткнула пальцем в сторону Мурашова, – вроде, и не пьяный, а глаз нахальный, давай меня за рукав ловить: «Посиди, – говорит, – мать, с нами, вермут, – говорит, – благородный напиток». Тьфу! Сынок выискался. Это если ты с таких-то лет по чайным да забегаловкам шастаешь, так что с тобой к сорока годам будет? А еще женат, дите ростишь. Ты если в партию собрался, так дай сейчас всем нам обещание, что больше эту отраву в рот не возьмешь, кроме как по большим праздникам!

Хандорин заметил:

– В нерабочее время посидеть за бутылкой вина – грех небольшой, лишь бы это не часто было, но спасибо, товарищ Валуева, я думаю, что товарищ Мурашов по этому поводу выскажется, когда мы ему слово дадим. – Мурашов с готовностью закивал. – Ну, кто еще? Что-то геологи молчат… Товарищи геологи! Вам главное слово.

Сидело в зале человек восемьдесят – и коллектив, и толпа, и аудитория, и никто не сказал пока еще главного, не завладел всерьез вниманием и сердцами. Впечатление о Мурашове у собрания еще не сложилось, но время для этого приспело, и сейчас многое будет зависеть от следующего выступления.

– Геологи! Кому как не вам о товарище Мурашове сказать…

Одновременно поднялись из разных концов зала две руки – техника-геолога того отряда, где Мурашов работал, и Князева. Ну, наконец-то!

– Товарищ Князев? Давайте! – Хандорин сел с таким видом, будто передоверял Князеву вести собрание.

Наступая на чьи-то ноги, Князев выбрался в проход, поднялся на сцену. Остановился у другого конца стола, придавил ладонью красную плюшевую скатерть.

– Тут уже говорили, что сегодня мы должны вести разговор по большому счету. Я думаю, что мы такой разговор и ведем, и продолжим его в том же духе. Но сперва хотелось бы уточнить кое-какие детали- Вот в комсомольской рекомендации есть слова «хороший товарищ». Это смотря с какой точки зрения. Разве что по части комсомольских поручений… – Князев пробежал взглядом по рядам. – Переверцев! Саша! Встань, пожалуйста. Помнишь, ты рассказывал, как Мурашов своего рабочего в маршруте бросил?

– Ты меня маленько опередил, – не без досады сказал Переверцев, – ну да ладно… Было такое дело. Мы тогда на Бугарихте работали. Рабочим у него школьник был, девятиклассник. На курумнике ногу растянул. Он его оставил, вернулся в лагерь, поел – и только тогда о напарнике своем вспомнил… Я ему выговор в тот раз закатил. Можно книгу приказов поднять…

– С «хорошим товарищем» выяснили. Поехали дальше. В рекомендации товарища Лейкина, насколько я уловил, есть такие слова: «морально чистоплотен». Я не ослышался? – Князев опять поискал взглядом. – Юра! Ну-ну, смелей!

– Йет.. йет… – Сонюшкин встал. – В-вот он йя.

– Вот он ты. – Князев повернулся к нему. – Юра, ты с Мурашовым в общежитии жил. Так? – Сонюшкин кивнул. – Года два вы вместе жили, да? – Сонюшкин кивнул. – Ну и что ты о нем скажешь? Об его, так сказать, моральном облике.

– Прекратите это издевательство! – Арсентьев был вне себя, щеки его дрожали. – Иван Савельевич, ведите собрание!

Хандорин все внимание сосредоточил на Князеве, даже вперед подался и словно бы не слышал возмущенной реплики Арсентьева, только карандашом по столу пристукнул.

– Так -что ты скажешь, Юра? – продолжал Князев.

– А-тц-ц… а-тц-ц…

– Ну, спокойно, не торопись.

– Йето… йето… А-тц-ц…

– Возьми бумажку и напиши.

К Сонюшкину потянулось несколько рук с листками и авторучками. Он быстро нацарапал что-то. Записка пошла по рядам к Князеву. Он развернул ее, громко прочел: «Мурашов закрутил любовь с одной местной, она из-за него от мужа ушла. А он ее потом бросил и похвалялся, что разбил семью. Все это на моих глазах».

– Да она, дура, сама на шею вешалась! – возмущенно начал Мурашов. – И вообще, зачем эти сплетни.

Не обращая на него внимания, Князев припечатал записку к столу.

– Вот и с моралью разобрались. Товарищ Лысых у нас действительно редкий гость, мог всего этого и не знать, а куда наш комсомол смотрел, давая рекомендацию, – непонятно… Ну, может, кто еще добавит?

Зал наэлектризованно молчал. Мурашов судорожно не то вздохнул, не то всхлипнул. Кто-то сказал негромко:

– Картина ясная…

Князев шагнул к краю сцены:

– Не знаю, нужен ли я партии, нужны ли мы все здесь сидящие… Но Мурашов уж точно не нужен. Вот ему партия понадобилась. Наверное, потому, что собирается в заочный институт поступать, на поблажку надеется. Так, Мурашов?