Чтение онлайн

– Искать утешения в духовной близости.

– А если еще и любить хочется?

– Пусть любят детей.

– Но их сначала надо заиметь.

– Пусть любят чужих детей.

– Тогда уж лучше чужих мужей.

– Рослых и тридцатилетних?

Лариса закинула назад голову, тряхнула волосами. Душевный спазм отпустил ее, она глядела, как Князев неторопливо доедает остывшее мясо, как он цепляет вилкой кусочки картошки, помогая себе хлебной корочкой, следила за его несуетливыми руками, за равномерным движением его челюстей, и была полна признательности к нему – опора! скала! Выдержал ее желчную вспышку, не окрысился в ответ, смягчил, подыграл…

– Вы красиво едите. На вас приятно смотреть. Знаете, люди раскрываются в мелочах: манера есть, манера ходить и так далее. Целая наука… Мой отчим, например, ест безобразно: не ложку ко рту подносит, а наклоняется к ней и при этом исподлобья зыркает по сторонам и прикрывает тарелку рукой…

– Не знал, что у вас отчим.

– Вы многого обо мне не знаете. Не все сразу, дорогой Андрей Александрович. – Голос Ларисы увял, она нервным движением потерла виски. – Голова разболелась…

Скоро она улеглась, погасила свет. Князев перемыл посуду и тоже лег. Странное, двойственное впечатление осталось у него от этого вечера, и никак не мог он определить, что же настораживало его, мешало радоваться живой беседе. Нет, не пошловатый оттенок на каких-то там поворотах разговора, не рискованные признания и заявления. Все это перчик, острая приправа. Другое что-то. Комплименты в его адрес? Обычное женское кокетство, полуигра-полунасмешка умненькой язвочки…

Понедельник, как известно, – тяжелый день.

Для одних он тяжел тем, что в воскресные дни принято ходить в гости или принимать гостей, встречаться с друзьями-приятелями, а наутро с трудом продирать глаза и мучиться тяжестью в голове и раскаянием за содеянное или, наоборот, за несодеянное.

Есть другая категория. Люди, к ней относящиеся, не любят понедельник за то, что день этот открывает чреду унылых будней – запрягайся и тяни, мой милый. Скорей бы пятница, скорей бы отпуск, скорей бы на пенсию. И вообще, будь их воля, они бы трудящимся платили пенсию с двадцати до сорока, чтоб успели пожить бесплатно, в свое удовольствие, а там – отрабатывай.

Есть и такие, для которых два дня дома – тягомотина, бытовая повинность, потерянное время. Для них рабочая неделя – естественное состояние, отвечающее потребностям их натуры, они любят свое дело и скучают в разлуке с ним. Понедельник для таких людей чреват тем, что обрушивает на них всяческие сюрпризы, порой и неприятные, скопившиеся за два выходных: какие-то известия почта приносит, какие-то – изустные сообщения; начальство вдруг навяжет новую идейку, осенившую его светлую голову минувшей ночью. Мало ли событий может стрястись за два нерабочих дня. И вот приходит человек в свою контору, полный деловых соображений, а его с порога словно дубиной по черепушке…

В пять минут десятого Князев снял с доски ключ и, пройдя по коридору, остановился у своей камералки. Дверь была не опечатана. Он подергал ручку. Нет, заперто, да и ключ у него, он первый сегодня. Странно.

Князев отпер дверь, вошел. Пломба лежала на месте, с краю стеллажа – металлическая крышечка-завертка от флакона туши, заполненная пластилином, сбоку две дырочки, в которые продета суровая нитка. На пластине ясно была видна цифра 38, – номер его печатки, – рассеченная следом от нитки. Все ясно, в пятницу дверь не опечатывали. Ну, деятели.

Он с неудовольствием подумал, что Арсентьев, взявший привычку являться в контору на полчаса раньше, а уходить на полчаса позже, наверняка засек это нарушение. О том, что могло что-нибудь пропасть, Князев и мысли не допускал – в камералках сроду ничего не пропадало.

Он разделся, нетерпеливо глянул на свои стол, за который он сейчас засядет и работнет, глянул – и, еще не успев испугаться, удивился: стереоскоп стоит там, где и стоял, а пачка аэрофотоснимков, которая должна была лежать рядом, не лежит. Нет ее.

Может, ребята, уходя, сунули в стол? Он подвигал ящиками, полез в тумбочку. Нету.

Князев опустился на стул, растерянным взглядом пошарил по стеллажам, по соседним столам. Куда они могли деться? Десять аэрофотоснимков размером 18X18, каждый со своим номером…

А может, он их сам в пятницу, утром, перед тем, как бежать в аэропорт, отнес в спецчасть и тут же забыл об этом, вылетело из памяти?

Шумна распахнулась дверь, ввалились румяные постояльцы фрау Фелингер.

– Доброе утро, Андрей Александрович. Вы как ночевали тут? Улетели наши весновщики?

Князев не ответил на приветствие и голосом, не предвещающим добра, спросил:

– Кто в пятницу уходил последним?

Постояльцы переглянулись, покоробленные таким тоном, потом Высотин, переломив бровь, официально ответил:

– Когда мы уходили, оставался Борис Иванович.

– А зачем он оставался?

– Это вы у него спросите. – Высотин громыхнул стулом, на лице его была обида: взяли и ни за что ни про что испортили человеку с утра настроение.

Тихим барсучком сунулся к своему столу Сонюшкин и сразу же с деловым видом зашелестел калькой – знал, что под горячую руку Князеву лучше не попадаться.

А Фишман причесал густые вьющиеся волосы, обобрал пальцами расческу и с безмятежностью человека, который не чувствует за собой никакой вины, пояснил Князеву:

– Мы минут на пять раньше ушли, все втроем, а Борис Иванович оставался, но тоже собирался уходить… В чем дело, Андрей Александрович, что-нибудь случилось?

– Дверь не опечатали.

Фишман развел руками: дескать, сочувствую, но мы тут ни при чем. Но Князев не стал больше ни о чем допытываться, направился к Артюхе. Тот, поджимая губы (он всегда поджимал губы, когда выдавал что-нибудь), положил перед ним. папку с жирной надписью «ГПП № 4». В ней хранились все их секреты. Князев сорвал печать, путаясь пальцами, принялся считать аэрофотоснимки, и жила в нем надежда, что пропажа сейчас найдется. Но чем тоньше становилась пачка фотографий в его руках, тем меньше оставалось надежды, последние снимки он и считать не стал – сунул все обратно в папку, опечатал, молча отдал Артюхе.

Вышел в коридор. В окно тамбура лилось розовое утро, а в коридоре желто горела лампочка, действовала на нервы. Князев долго искал выключатель, чтобы вырубить этот мерзкий подземельный свет.

Афонин уже сидел за своим столом. Судя по тому, как поспешно и виновато он поздоровался, про дверь ему сообщить успели.

– Что же ты? – вяло сказал Князев. – Бросил все, ушел. Уж от кого, от кого, но от тебя…

– Да черт его знает! Я маленько подзадержался, кинулся – все уже ушли, печатку взять не у кого. И я был уверен, что вы еще вернетесь: рукавицы ваши на вешалке лежали, Дюк возле конторы крутился.

– Оправдываешься, как перед прокурором, – взвинченно сказал Высотин. – Ничего страшного не произошло, зачем так распинаться?

Князев оставил эту реплику без внимания и оборвал Афонина вопросом:

– Ты когда уходил, не обратил внимания – лежали у меня на столе аэрофотоснимки?

– Не знаю. Не обратил внимания. Не помню. А что?

– А из вас никто не видел? – вопрос к остальным камеральщикам.

– йето… йето… йя видел. Лежали. Йето… йето… Я их хотел еще в стол спрятать.