Чтение онлайн

серафимов глас приоткроет выси,

и обнимет тот, кто всегда безлик,

но всегда велик, – и к себе приблизит.

А сейчас иди, неприютный гость,

заполняй собой времена и тверди,

мне же – место здесь, где проходит ось.

Я другая жизнь – за порогом смерти.

Скольжу по тонкой плёнке бытия,

рифмую быт, и множатся фантомы.

Но где-то там неспешная ладья

того, с кем я пока что не знакома,

идёт, неотвратима, как процесс

горенья вещества в короне Солнца.

Мой слабый дух нуждается в лице,

но всё никак ко мне не обернётся

лицом летучим, пепельным лицом

усталый и бессмертный перевозчик.

А в лодке, открывая ряд сосцов,

спит сука, и дрожит облезший хвостик

трёхглавого, последнего в помёте,

от вечности несытого на треть.

… Доносится глухое: "… не поймёте…

сначала вам придётся умереть…"

Скольжу по тонкой плёнке бытия,

а там, под ней, как чёртик в табакерке,

ждёт бездна, для которой ты и я

всего лишь тень бегущей водомерки.

Живу – не спрашивай: тишь да гладь,

с небес то хлопья, а то и манна,

но зиму лучше бы разбавлять

самообманом.

А, впрочем, как ты себе ни ври,

что реки времени переменны,

мир изменяется изнутри,

и в нём нетленным

хотел остаться мой слабый дух,

да всё удушливей хватка плоти,

и то, о чём бы не стоит вслух,

умрёт в зиготе.

Медоточивей козы Хейдрун,

сочусь речами, сорю словами,

но в полночь снова придёт горбун,

и рукавами

лицо утрёт мне и скажет:

– Спи, моя нелепая, всем чужая.

Словам, что маются на цепи,

не видно края…

Растает дымом, и до утра

я где-то между миров пребуду:

не злом, не костным куском ребра –

безбрежным чудом.

А после – утро, хоть света нет.

Восстань же, скопище неметаллов!

За плотной шторой кружит рассвет,

как псы Вальгаллы.

Живу.

Не спрашивай.

Всюду жизнь,

и мой зазимок ничуть не хуже

трясины стылой привычной лжи.

В ладони суши,

что именуется гордо – твердь,

из туч тяжёлых летит стеклярус,

и неприютно,

и бродит смерть,

людей касаясь.

Сезон декабреет, всё тяжелее небесное одеяло,

и тёмное утро давно не является добрым,

поскольку, едва проснувшись, уже понимаешь – устала,

а запас наивного позитива ещё в октябре подобран.

И если бы не, то впору не выходить из дома,

и не ловить на себе взгляды чужих и праздных,

а набрать семь уловленных цифр и погрузиться в омут

голоса, так светло говорящего "здравствуй",

что мир, доселе стремившийся к точке, обретает объём,

и в нём появляется много места, и уже не тесно

дышать, говорить, смеяться – потому что вдвоём,

потому что вместе, потому что…

Почти воскреснув

после чашки горечи с одной неполной сахара,

кутаешься в шарф оранжевый – идя в полутьму,

лучше подстраховаться.

Повторяемый, как анафора,

начинается день, по обыкновению своему,

суетой, словами скомканными, людскими потоками,

текущими по направлениям, строго заданным, – к остановкам.

Понимаешь: миру не хватает кого-то (не Бога ли?),

и в озарении этом нечаянном и (на бегу) неловком,

ощущаешь себя раскрытой на середине книгой,

забытой на лавке в продрогшем парке – краю печали,

где кто-то неласковый, кто-то, древней, чем Ригель,

настывшими пальцами тебя, не читая, листает.

Человек ночной отличается от дневного

так же сильно, как Ящер, съедающий свет

от дарящего снова…

Мается слово во мне.

Ты во мне – словом?

Нет.

Этой ночной тревоге имени не дано –

значит, тонуть бессильно, значит, идти на дно

тёмного мира мифов.

Чтобы найти свой путь,

нужно свою же веру в чудо не отпугнуть.

Реку ночного времени не переходят вброд.

Кто-то, ещё неузнанный, снова меня зовёт –

вот, покорясь течению, я отвергаю страх

и обретаю силу сделать последний шаг.

На дне.

Мается слово во мне.

Ты во мне – словом?

Да.

Всегда.

Человек ночной отличается от дневного

так же сильно, как Ящер, съедающий свет

от дарящего…

Новым, новым светом вернусь,

прорасту сквозь грусть,

эту тьму пройду по тонкому льду,

в пелене тумана наполнюсь маной,

взорвусь чудом!

Здравствуй, утро…

плывёт в бесконечность минут череда с прохладой вечерней вернулись стада

мир пахнет покорностью и молоком а страшное будет но после потом

ведь каин и авель безгрешны пока их гладит и поровну божья рука

вот хлеб преломив улыбается мать здесь каину восемь здесь авелю пять