Чтение онлайн

сквозь щели клубятся иные миры

тех пыльных галактик что разом зажгли

лучи уходящего солнца в закат и вечер уходит

прерывисто брат вздыхает и вертится ищет покой

а в каине страх прорастает тоской

я чувствую каин твой спрятанный страх

я тоже пылинка на божьих весах

и сколько он весит мой маленький мир

в ту вечность ответов где гол ты и сир.

спи каин бог вспашет для нас облака

и утро придёт и господня рука

все зёрна от плевел уже отделив

посеет намеренье

каин ревнив но каину восемь и ноша легка

танцуют пылинки во тьме чердака

я слышу как дышит размеренно дом

да что-то случится но после потом

Ева печёт лепёшки.

День тих и светел,

падают глухо яблоки в сонный сад.

В мире, познавшем грех, подрастают дети.

Лепит из глины Авелю старший брат

птиц легкокрылых, бегущих единорогов.

Дует малыш, надеясь, но прах есть прах.

Тесто сминает Ева, вверяясь Богу,

губы сухие шепчут: "… в Твоих руках…"

Время-река – глубоки и неспешны воды.

Ева стирает детское, трёт песком

пятна от винных ягод, а вот разводы

тёмного времени будут потом, потом.

Вечер спускается многоголосым хором,

пахнет молочным, пыльным и травяным.

Солнце уходит, его принимают горы.

Ева целует мужа, сливаясь с ним

в жаркое целое, чтобы зачался третий.

Мерно Господь вращает небесный свод.

Еве семнадцать.

В ближайшем своём столетье

примет нелёгкую ношу и понесёт.

Ну, а пока ей мирно в руках Адама,

смерть далека, не просыпан песок минут.

… Страшное видится – кровь на ноже и саван.

Ева зовёт чуть слышно: "Господь…

Ты тут?"

К столпам приходят, садятся в охранный круг

и курят трубку, и полнятся едким дымом.

Они едины, но всякий ближний – ни враг, ни друг,

а прежде – сила, жгучие серафимы.

И каждый – молния, каждый – аспид, летучий змей

и тот огонь, что сожжёт без жалости, но очистит.

И нет им права, и нет им страсти, и нет путей,

но не подумай, что им прискорбно, мой милый мистик.

Они вверяют себя, и верят, и тем сильны,

и на безволье нет места боли, нет места страху.

Как воды Леты, их дни неспешны, прозрачны сны,

и есть в них солнце, и нет им смерти, эдемским птахам.

А я – никчемна, но я – гордыня, и я сужу,

живя под небом, живя в придонье, не видя сути,

и бьётся жажда во мне, как бьётся бровастый жук

в ладошке тесной того, кто богом однажды будет…

Жил он тихо и был как прочие человеки:

поровну рук и ног – итого четыре.

Жизнь коротал в гулкой, как степь, квартире,

укрываясь за обширной библиотекой.

И нельзя сказать, что был он затворник –

просто родился неосмотрительно не в том месте,

но было в нём что-то от христовой невесты,

надышавшейся воздусей горних.

Он кем-то работал с восьми и до вечера,

но забывал, едва переступив домашний порог –

пустое помнить, вот ещё, более делать нечего.

К нему на коньяк по пятницам заглядывал Бог,

и вселенная расширялась размеренно за Его спиной,

и от сверхновых прикуривались сигареты.

Стоит ли говорить, что он не видел иного света,

кроме этого, вечного, разжигаемого божьей рукой?

И он ни разу не спрашивал: "Бог, почему я?

Ну, вот есть у тебя семья?"

Догадался сам.

Сидел рядом, кивал головой, подливал коньяк,

понимая, что и Всевышнему нужно помолчать по душам.

Недотыкомка, яблони божьей паданец,

дрань, рванина в косматой шубице –

и вот что мне в нём, пусть и ладаном

пахнет рубище?

Но в глаза его не смотреть нельзя,

а в глазах его – край и неба синь,

на плече его задремал сизяк,

и звенят "динь-динь"

колокольцы там, где прозрачен свет,

где просвет прорвался сквозь хлябь и хмарь.

Скромен дар его – фантик от конфет

да ржаной сухарь,

но слова мои комом горло рвут,

и опять убога я, не мудра.

Я прошу его: "Оставайся тут…"

Улыбнулся, и: " Нет. Пора".

И широких крыльев его размах

заслонил полнеба и ветром стал.

… И опять ни весточки, ни письма.

Пустота-а-а…

"Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится".

(1Кор.13:4–8)

…Тогда умолкнут языки,

и упразднятся все законы,

и канут в Лету автохтоны