Чтение онлайн

Белым-бело под светом яркой лампы.

У слов нет силы, у людей – свободы.

Довлеют штампы.

У пригвождённых к жизни нелюбовью

глаза скопцов и вянущие души.

Но, даже непричастием виновна,

смотри и слушай.

И, может быть, откроется иное,

и свет души проявится за телом –

так детство, позабыв про остальное,

рисует мелом

мир ласковый, где всем хватает лета,

где яблоки в саду не для искуса,

где далеко до споров сигаретных

и лож Прокруста.

Молчи.

Смотри.

Тебе доступна малость –

но большее опасно человечку –

вон три кита, на панцирь опираясь,

плывут сквозь вечность.

Поверь, дружище, в этой пустоте

бездушно только первое столетье –

а после, беспощадные как дети,

придут иные, принесут вертеп

и примутся минувшее вертеть.

И всё, что можешь ты – смотреть туда,

в пространство между ширмою и бездной:

безвременно, бесправно, бестелесно,

язвясь кнутом привычного стыда,

на всех, кого сподобился предать.

И ждать тебе спасительный финал

сто тысяч лет, а время здесь, как глина,

и вязнет в мыслях, но признать причину

таки придётся, даже оправдав

себя давно.

… Нет, время здесь – спираль,

не золотая и не Фибоначчи,

а локсодрома с пропастью витков.

И свод небес, и красота садов,

поверь, дружище, ничего не значат,

когда перед тобою куклы плачут,

и льётся свет, изнаночным багров,

а ты паришь – без тела и без слов.

когда зачахнешь от горклых сплетен

уже настолько, что словом-плетью

загнаться впору, но нет открытий –

порвутся нити,

те, что держали в плену иллюзий,

где мир разношен до all inclusive,

удобны смыслы, и бог смеётся

на лике солнца.

когда ты вспомнишь, что боль возмездна,

твой мир-скорлупка чуть слышно треснет,

и в щель заглянет чужое небо –

черно и слепо.

но, приоткрывшись, иные дали

поманят властно, как в детстве звали,

и вспыхнут звёзды, и будут светом

и вечным летом.

тогда ты тутовым шелкопрядом

вгрызёшься в листья чужих созвездий –

и станешь нитью, и тихо пряха

затянет песню…

Елене Н.

Нет ничего во мне, понимаешь, нет.

Всё это пришлое – тьма ли, слепящий свет,

тени шуршащие, беглые облака,

тёмное пламя взорвавшего ночь звонка,

шёпот нездешнего, тягота слов чужих

делают стих.

Я принимаю – страх ли, тугую боль,

ложе прокрустово чьих-то иных неволь,

правду за вымысел, верное – за игру.

Пуще дитяти лелея в себе хандру,

ту, что является признаком новых слов,

падаю в ров.

В той пустоте всё конечное вновь живёт –

это природа, поверишь ли, всех пустот.

Сможешь остаться здесь, вспоминай – Нигде

держится испокон на кривом гвозде.

Время пустотное движется осолонь –

обойди, не тронь.

Миг этой вечности холоден и когтист.

Хочешь вернуться к небу – пора расти.

Нет ничего во мне, понимаешь, нет,

лишь темнота,

и боль,

и слепящий свет…

Их тоже вскоре ты перерастёшь –

своих мужчин;

и эту боль,

и ложь,

пусть даже во спасение,

но вот

природу незаполненных пустот,

которая тобой сейчас живёт,

изжить не выйдет.

Быть тебе рабой,

от злостного бессилия рябой,

той силы, для которой свет и тьма

лишь чистый лист для нового письма.

Пусть светел день и утончён фарфор –

она ведёт неслышный разговор,

и ты опять от всех отстранена.

Природа пустоты не терпит дна,

поэтому расти тебе, расти,

пока достанет силы и пути.

А после?

После вышагнет, и всё,

но если кто упавшую спасёт,

то будешь жить, вернее, измерять

глухой остаток и, за пядью пядь,

всё глубже сочетаться с тишиной,

не тяготясь предъявленной ценой.

Ты можешь заблуждаться, что дано,

и льстить себе, что одарённей многих,

и, в тоннах плевел изыскав зерно,

на краткий миг грешно равняться с Богом.

И свет иной, являемый во тьме

бессонной, злой, от звёзд уставшей ночи,

гордыней полнясь, хоронить в письме,

и заблуждаться вновь, и лжепророчить.

Тяжка тебе молчания печать,

несчастная, ушибленная словом,

поэтому и тщишься прозревать,

не видя в исступлении кондовом –

вступив со словом не в одну войну,