Чтение онлайн

Вари горячий шоколад,

готовь для жертвы плоть шарлотки –

февраль, морозами богат,

не обещал явиться кротким.

Пускай себе – его права

спуститься в мир и взвесить души.

Зато какая синева

над головой.

Живи и слушай,

как снег под каблуком трескуч,

как в трелях трепетны синицы.

Ломай молчания сургуч,

когда досыта намолчится.

Иди куда глаза глядят,

покуда не застынут ноги,

считай потери и цыплят.

А зарифмованные строки

лови и отпускай лететь,

но после, проводив до неба,

вернись на вымерзшую твердь,

купив конфет, вина и хлеба…

Живёшь статистом,

в хронике эпохи

мелькая неразборчиво, как профиль

идущего в едином направленье.

Себя теряя в пошлой суматохе,

депрессию зовёшь – как прежде – ленью,

но ждёшь, что рассветёт и в этой части

страны глухих,

потерянных,

ненужных.

Домой приносишь личное ненастье,

постылое, как запоздалый ужин,

и смотришь в бездну глаз того, кто рядом,

и говоришь о разном, чтоб смолчались

слова иные,

с разговором мятым

привычно эмигрируя в усталость…

Когда я умру окончательно, тлену подвергнется тело.

Ну, тело и тело: любило достаточно смело,

и смело так много – но не о чем тут горевать.

А искра господня, которая в теле горела,

рванётся из плена, подальше от гиблого тлена –

она и при жизни искрила порой дерзновенно,

но будет изловлена – нечего шляться, как тать.

И взвешена будет, и вплоть до седьмого колена

припомнят грехи, и грешочки, и даже огрехи,

отсыплют ей праведной кары, и так – на орехи,

и ангел мой бедный, на свитке ломая печать,

вздохнёт тяжело, расписавшись опять в неуспехе.

Прости, запорола… и, можно, я больше не буду

ничьим вечным праздником, милым и ласковым чудом

и прочим приятным – не к месту теперь поминать.

Бросай меня к чёрту – незрелую куколку вуду,

я небо прорежу болидом всего на секунду,

влюблённый решит, что на счастье, угрюмый – что к худу,

но в час, когда время-кукушка проклацает "пять",

согреется он – так любивший меня почему-то…

… Но будет бессмысленно что-то уже понимать…

Час хмурых лиц и давки – вечер крадётся рысью,

люди спешат укрыться в чревах своих пещер.

Люди устали в осень, люди почти не мыслят,

прячут носы и души в шарфовый злой мохер.

Небо всё ближе – город кутает ловчей сетью

волглых густых туманов, гонит его к зиме.

К ночи покорно мёрзнет то, что кружилось медью,

и серебру сдаётся, инеем онемев.

Ночью опять беззвёздно, тягостно и бездонно.

Рысь на пороге спальни твой сторожит рассвет.

Взгляд её, немигающ, полнит тоской девона –

ген кистепёрой рыбы рвётся в тебе на свет.

Носишь чужую память, ты элемент цепочки,

но дозревает что-то с жаждою перемен.

И понимаешь ясно: этот прорыв отсрочить –

значит, принять навеки душный уютный плен.

Утро придёт, и в губы вновь поцелует кофе,

и до свиданья с рысью целая пропасть вех,

но…

… Бьётся в тебе предвечным бременем метаморфа

ген кистепёрой рыбы, маленький человек.

Пытаясь вытянуть что-то, опираясь на личный опыт,

с прискорбием понимаешь, насколько же ты пуста.

Но, какой ни на есть, а всё же твой опыт с боями добыт,

и ты вполне себе омут, где странностей до черта.

Ты путешествуешь в бездну практически без страховки,

не задаваясь вопросом, что же в финале найдёшь.

Твой ангел, уже привычно, на старте – наизготовку,

а ты его не жалеешь, хоть знаешь, что тонкокож.

Да, ты его не жалеешь, ты вообще не склонна

жалеть, возлюблять и слушать советы нелётных птиц.

Хотя… ты нелётна тоже и судишь с шестка балкона

о том, что иметь не хочет ни образов, ни границ.

И в этом великом Нечто творятся чужие будни,

взрываются оптом звёзды, чтоб кто-то сквозь толщу лет

пришёл и устроил улей для маленьких скорбных трутней,

а после вздохнул и молвил: "Ну что же… Да будет Свет…"

Ты тоже из рода трутней, взлелеянных с колыбели

в ладонях седого бога, который чего-то ждёт.

Он шёл открывать дороги, любить и сводить аллели,

но ставил всегда на "нечет", а выпал, конечно, "чёт".

И всё же…

Ты ловишь смыслы – банальные, человечьи,

растишь из того, что помнишь, опору для новых строк,

чтоб чувствовать – рядом дышит пока что чужая вечность

и слушает, принимая, твой спутанный монолог.

Глядишься в ночь и горбишься авгуром,

пытаясь уловить сигнал с изнанки,

но в небе глухо; тучи злы и хмуры

и сеют манку.

Летит на мир седое время года.