Чтение онлайн

Здравствуй, хороший мой – если там,

где ты, дозволяется здравствовать.

Я за семнадцать лет без тебя

повидала немало рек,

приняла воду пяти морей,

провожала закаты багрово-красные

на берегах песчаных и галечных,

где время сдерживает свой бег.

Пересыпала в ладонях песок своей жизни,

в небо смотрела.

Верила.

Много молчала.

Тобой молчала.

Растила детей и слова.

Но ни разу, слышишь, ни разу

гости с другого берега

не сказали мне, мой далёкий,

что я была неправа.

Я вырастала из боли.

С болью перерастала.

Выросла.

Извлекла все горестные уроки

из дней густой тишины.

Научилась не слышать,

приняла неудобную правду за вымысел

и отпустила на волю тобой забытые сны.

Ты вспоминаешь меня, конечно, –

но светлым облаком

обнимает тебя забвение,

и на водах Леты настоян чай.

Я ещё пишу тебе изредка,

отправляя письма с прохожим мороком,

и не жду ответов,

но верю – ты выйдешь меня встречать…

Да, всё, что было,

всё, что есть,

и всё, чем станем –

горсть праха, глиняная взвесь…

Налей шампани,

налей – давай поговорим

без слов, глазами,

и третий, что всегда незрим,

пребудет с нами.

И пусть философы твердят,

что смысл не в этом,

но тот, кто любит – тот и свят,

и виден свету.

И пусть в предвечной темноте

таятся тени,

но искрам свойственно лететь

на треск поленьев.

И, значит, снова быть теплу

в душе камина,

и вновь губам, коснувшись губ,

гореть кармином.

Рукам – ласкать,

минутам – течь

рекой неспешной,

словам – принять иную речь,

как неизбежность.

Мир спит под снежным серебром,

а мы друг в друге не умрём.

И будет утро.

В нём – застывший свет,

едва живой от заморозков ранних,

и в этом свете – сад в оконной раме,

и первый иней в жухнущей траве,

и тропка, уходящая за край

открывшейся случайно перспективы;

инжир и груши,

яблони и сливы,

беседка,

покосившийся сарай,

похожий на нахохленную птицу –

промокшую, нестайную, ничью;

бездомный кот,

крадущийся к жилью,

и серый кот,

снимающий со спицы

вязь пёстрых петель за моей спиной.

Я буду зябнуть, но смотреть в окно

на хмарь, с которой несовместно дно,

на то, как суетлив соседский Ной

в своём стремленье всё успеть до срока.

И будет дождь.

И вымокнут узлы,

и люди станут торопливо злы,

и патриарх, моргнув сорочьим оком,

взметнёт нелепо полами плаща

и кинется встречать, носить, считать:

сундук отца,

тюфяк его,

кровать…

Собьётся.

Снова.

Плюнет сгоряча.

А после,

бросив скорбный неликвид,

уйдут и Ной,

и первый сын,

и братья.

И я уйду.

Уйду в твои объятья

и в малое бессмертие любви.

И как из темноты не изъять свет,

и как из тишины не извлечь звук,

так и от бытия не отделить смерть,

поскольку бытия, как и смерти, нет.

Есть влажная глина, гончарный круг,

мерное вращение, нога на педали,

рука, вспорхнувшая на плечо,

любящий взгляд, и едва ли

нужно что-либо ещё…

Разве что тихий вечер, горчинка винная

в глиняной кружке, сыр со слезой,

новая книга, прочтённая наполовину, и

ходики, ухающие совой,

мотыльки, принимающие свечение,

ночь, и над ночью огни –

плавно текущие над головой

реки небесные, звёздные ильмени,

и новый сосуд, ждущий одушевления.

Вдохни…

И даже если ты научишься пить 'узо,

не умаляя водой,

не унижая льдом терпкого вкуса,

как пьёт его этот никогда не спешащий грек,

везучий, в общем-то, человек,

по праву рождения черпающий из временных рек

годы, лишённые суеты,

так вот,

даже если искусству жизни случайно научишься ты,

а после, на исходе почти что вечного дня,

уловив ритм одного на двоих дыхания, научишь меня

единению, наполняющему постепенно, как ручьями растёт поток

(да, я ещё не решила, будешь ли ты нежен или немного жесток…),

нам всё равно не хватит каких-то пяти минут.

Чтобы постигнуть главное — нужно родиться тут,

на стыке высокого неба и моря, солёного солоней,

на берегах которого и сейчас ещё плачет о сыне неутешный Эгей.

Только тогда время будет ласкаться к твоим рукам,

стекая с пальцев покорной водой,

и ты возьмёшь её сам

столько,

сколько понадобится для постижения житейского смысла,

гармоничного, как пифагоровы числа,

простого, как хлеб, погружаемый в масло оливы: