Чтение онлайн

Она пожимает плечами.

— Древние суеверия бессмертны. Старый налоговый фонд каждый год платил земельные налоги, и хотя на его восстановление никогда не хватало средств, особняк оставался в семье Мариньи.

— До меня.

— Да, — тихо говорит Селена. — До тебя.

Я слегка улыбаюсь ей.

— Спасибо, — говорю я, искренне. — Я думаю, что, по крайней мере, хорошо знать правду.

Я иду к двери и свету снаружи, пытаясь игнорировать холодный страх, бурлящий внутри.

Глава 12

шрамы

Когда я выхожу на улицу, капот Мустанга поднят, и Антуан засунул руки в двигатель. Я резко вдыхаю, не желая, чтобы он видел мой дискомфорт.

— Что, по-твоему, ты делаешь?

Теперь моя очередь скрестить руки на груди.

Он поворачивает голову набок и криво улыбается. — Как я уже сказал, эта машина классика. Когда ей плохо, мне тоже плохо. Я мог бы исправить эту утечку для тебя, если хочешь.

Он сбрасывает капюшон.

— Почему это мы вдруг стали друзьями? — спрашиваю я. Мне больше не хочется быть беззаботной. Не после истории Селены.

Тени прогоняют веселье с его лица.

— Потому что мне нужно, чтобы ты мне доверяла, — тихо говорит он. — И, судя по твоим утренним визитам, я думаю, что, возможно, ты начинаешь понимать, почему.

— Что я начинаю понимать, так это то, что у тебя много секретов. Все это было бы намного проще, если бы ты просто сказал мне правду.

— Ах. Правду.

Его тон насмешливый, глаза прикрыты. Я вздыхаю и тянусь, чтобы положить сумку на заднее сиденье.

Когда я оборачиваюсь, он встает прямо передо мной, положив одну руку на крышу машины, так что я почти в его объятиях.

— И в чем же заключается правда?

— Ты задаешь много вопросов.

Он слишком близко, его глаза темные и тревожные. От него пахнет кедром и кипарисом, и я едва могу дышать.

— А ты не отвечаешь ни на один из них.

— Возможно, это потому, что я думаю, что для тебя будет безопаснее, если я этого не сделаю.

— Мне не нужно, чтобы ты оберегал меня.

Свободной рукой он касается шрама на моем торсе, слегка проводя по нему через футболку. Я замираю, едва в состоянии дышать, невыносимо ощущая его прикосновение через хлопчатобумажный топ. — Я бы поспорил с этим.

Его рука замирает, и он смотрит мне в глаза. — Пожалуйста, Харпер, на этот раз просто доверься мне. Самое безопасное для тебя — оставить всё и продать мне особняк.

Я качаю головой и поворачиваюсь, так что он вынужден отступить. Когда он убирает руку с Мустанга и поворачивается, его рубашка слегка приподнимается, открывая татуировку прямо у основания позвоночника. Я останавливаюсь с поднятой рукой в воздухе, в шоке уставившись на нее. Он оглядывается и хмурится, когда видит мое лицо.

— В чем дело?

— Твоя татуировка.

Мой голос дрожит.

— Фигня. Глупая подростковая выходка, — коротко говорит он. Его лицо закрылось, как выключенный экран.

— Нет.

Я поднимаю свой телефон, чтобы он мог увидеть снимок экрана, который я сделала ранее. — Это тотем, который натчезы подарили твоей семье.

— Ты реально сделала свою домашнюю работу, — говорит он категорично.

— Что это значит?

Он на мгновение отворачивается, как бы собираясь с мыслями. Когда он снова встречается со мной взглядом, его лицо безучастно. — Это значит, что раньше я был идиотом, который хотел произвести впечатление на девушек, с семьей, которая, как оказалось, определенно не стоила таких хлопот.

Он улыбается с легким весельем, все следы беспокойства исчезли. — И если ты реально заинтересована в истории, библиотека — лучший выбор, чем местный магазин хиппи.

Он подмигивает мне, и я чувствую себя полной дурой. С пылающим лицом я рывком открываю дверцу машины и сажусь на водительское сиденье. Он закрывает ее за мной. Даже несмотря на то, что я не смотрю на него, я чувствую его веселье, и это приводит меня в ярость.

— Хорошо, — говорю я, держа обе руки на руле и не глядя на него. — Смейся, если хочешь. Но те парни на вечеринке не стали бы врезаться в дерево без твоей помощи. И не может быть, чтобы все они получили какое-то групповое сотрясение мозга, которое заставило их забыть, кто я.

Я пристально смотрю на него и испытываю удовлетворение, видя, как исчезает его улыбка. — Тебе разбили бутылку о голову, — продолжаю я низким и сердитым голосом, — но у тебя нет ни единой царапины. Пешком ты передвигаешься так же быстро, как я на машине. И почти три столетия назад ваша семья получила какую-то магию в тотеме, которую ты вытатуировал у себя на спине. Тотем, который должен защищать людей от того, что ты спрятал в моем подвале. Я становлюсь еще ближе?

Он задумчиво смотрит на меня. — Ты думаешь, что у тебя все получилось, не так ли, Харпер?

— Почему двери подвала зацементированы и закрыты?

Его лицо напрягается. — Не ищи там больше ответов. Ты не найдешь ничего, что имело бы для тебя смысл.

— Ты говоришь, что пытаешься уберечь меня.

Я раздраженно качаю головой. — Но я буквально живу над тем, что опасно, и ты не говоришь мне, что я могу сделать, чтобы защитить себя.

— Я уже говорил тебе.

Он больше не притворяется веселым. Глаза Антуана блестят, а рот сжат в жесткую линию. — Продай дом и уходи. Вот и все, Харпер. Это единственное, что ты можешь сделать

— И что я должна сказать своему брату? Что мне придётся продать его мечту, потому что какая-то женщина, которой не существует, шепчет мне из-за стальной двери в конце секретного прохода?

В следующее мгновение он хватается за дверцу машины и наклоняется, его лицо мрачно и яростно. — Скажи мне, что ты не спускалась туда.

— Конечно, я спустилась туда!

Я так расстроена, что готова закричать. — Ты знал, что я могу ее слышать. Это она, то лицо, которое я нарисовала, не так ли? Чей шёпот я слышу?

Его пальцы сжаты, и я могу поклясться, что металл действительно прогибается под его хваткой. Он смотрит вниз и резко отпускает пальцы, как будто только что понял то же самое. Я смотрю на то место, где только что была его рука. Есть четкий отпечаток его пальцев, вдавленных в металл так аккуратно, как будто это было сделано на заводе.

Мое сердце замирает, время, кажется, замедляется вокруг меня. Я не могу сразу понять, что означает этот отпечаток, только то, что он подтверждает, что я не сумасшедшая. Антуан Мариньи — это нечто большее, чем просто фасад, который он представляет миру. Эти отпечатки — неопровержимое доказательство.