Чтение онлайн

Откликаясь на это, Барклай быстро создал оперативный план, согласно которому, если только войска Наполеона переходили Одер или Вислу, армии России, Пруссии и Швеции начинали немедленное наступление. Однако 12 февраля 1812 года Наполеон заставил Фридриха-Вильгельма III подписать союзный договор Пруссии с Францией, направленный против России.

В Петербурге отнеслись к этому факту более чем хладнокровно: Александр I известил прусского короля, что по-прежнему считает его своим союзником и после окончания войны позволит Пруссии воспользоваться плодами победы над Наполеоном. Приближение войны было более чем очевидно. Появилось множество тревожных донесений о концентрации наполеоновских войск у границ России. Русские послы, резиденты и агенты следили за передвижением наполеоновских корпусов и дивизий, а французские лазутчики в свою очередь усилили разведывательную деятельность в России.

В Смоленске, Могилёве, Минске и других городах появились шпионы под видом комедиантов, фокусников, учителей, художников, лекарей, музыкантов и странствующих монахов. В Минской губернии объявились землемеры, которые занимались съёмкой местности.

Ещё в феврале 1811 года министр полиции А. Д. Балашов просил губернаторов юго-западного края, чтобы за приезжающими из Варшавского герцогства был установлен строгий надзор, так как в их числе могли оказаться «люди с неблагонамеренными видами». Предписывалось «подвергать аресту лиц, любопытствующих о числе и состоянии войск, яко о предметах неприличных и не принадлежащих частным лицам» [146] .

Государственный аппарат был нацелен на то, чтобы всеми возможными способами пресекать шпионскую деятельность наполеоновских агентов. Распоряжения об этом получили не только военные губернаторы и генерал-губернаторы, но и гражданские администраторы различных рангов и ведомств.

Россия была переполнена рассказами о деятельности наполеоновских агентов, как вдруг разнеслась весть об изменниках, свивших себе гнездо прямо в Зимнем дворце, рядом с государем. Под подозрением оказались сам Сперанский и группа его сотрудников.

Так называемое «дело Сперанского» ещё ждёт своих исследователей, но достоверным является тот факт, что его использовали для того, чтобы возбудить в народе ненависть к врагам отечества и вызвать мощную волну патриотизма.

В ожидании предстоящей войны это почиталось необходимым, и царь сознательно пошёл на политическую провокацию, направленную против одного из самых близких своих приближённых.

Я. И. де Санглен — начальник особенной канцелярии министра полиции А. Д. Балашова, хорошо осведомлённый обо всём этом «деле», и один из участников его фабрикации — оставил любопытные «Записки». Он повествует, что в декабре 1801 года его тайно привезли в Зимний дворец, где с ним встретился Александр I и ознакомил с донесением, в котором сообщалось, что в беседе с Балашовым Сперанский сказал: «Вы знаете мнительный характер императора. Всё, что он ни делает, делается им вполовину. Он слишком слаб, чтобы управлять, и слишком силён, чтобы быть управляемым» [147] .

Санглен полагал, что с этого времени Сперанский впал в немилость у императора. На самом же деле приготовления к свержению статс-секретаря начались гораздо раньше. Осуществлял задуманную императором акцию шведский эмигрант граф Густав Мориц Армфельдт, получивший в Петербурге пост председателя комитета по финляндским делам и звание сенатора.

Существует версия, что Армфельдт предложил Сперанскому войти в триумвират, который захватил бы власть в России. Сперанский отказался, но не сообщил Александру о провокации Армфельдта. Опасаясь разоблачения, Армфельдт начал интригу против Сперанского и, ловко используя мнительность и подозрительность Александра, сумел внушить царю необходимость отстранения Сперанского от власти.

В «деле Сперанского» оказались замешанными правитель канцелярии военного министра флигель-адъютант А. В. Воейков, полковник Н. 3. Хитрово, зять М. И. Кутузова, женатый на его дочери Анне.

Незадолго до ареста Сперанского был произведён обыск у Хитрово, и среди прочего оказалась карта России, показавшаяся министру полиции Балашову подозрительной.

На следующий день после обыска у Хитрово Санглена вызвал Александр I. Разговор зашёл о карте.

— Кто бы мог подумать, что русский Хитрово мог сделаться прислужником Коленкура? Хорош и Воейков! Как он выпустил из рук карту с означением маршрута армии в Вильну?

— Не выкрадена ли эта карта у Воейкова? — спросил Санглен.

— Нет! Она прислана к Магницкому, который её передал Хитрово. Спасибо Балашову, который перехватил. Странно, — добавил Александр, — что не только Воейков, но и сам военный министр утверждают, что на посланной к Магницкому карте никаких знаков карандашом не было; следовательно, Хитрово чертил сам. Но всё равно — Воейков виноват.

Завершая беседу с Сангленом, царь сказал:

— Вы военного министра не знаете? Я хочу вас с ним сблизить. Он человек честный и отличный генерал.

На следующий день Санглен был у Барклая. И тот, ничуть не поверив в виновность Воейкова, сразу же угадал, что эта интрига — дело рук Балашова.

Вскоре Санглен узнал, что участь Сперанского решена, и записал в дневник: «Сперанский назначен неминуемо быть жертвою, которая под предлогом измены и по питаемой к нему ненависти должна соединить все сословия и обратить в предстоящей войне всех к патриотизму» [148] .

Утром 11 марта 1812 года Санглена вызвал к себе император и приказал присутствовать при аресте и высылке Сперанского, а потом обо всём доложить ему. (Однако приказ об аресте последовал не сразу. Прошло ещё шесть дней, прежде чем Александр решился).

В доказательство полного своего доверия к Санглену царь пересказал ему свой разговор со Сперанским.

— Я спрашивал Сперанского — участвовать ли мне лично в предстоящей войне? Он имел дерзость, описав все воинственные таланты Наполеона, советовать мне собрать боярскую думу, предоставить ей вести войну, а себя отстранить. Что же я такое? Нуль? Из этого я вижу, что он подкапывается под самодержавие...

17 марта «заговорщики» были арестованы. Что же касается А. В. Воейкова, то о его участи оставила свои воспоминания В. Н. Львова, впоследствии ставшая женой Воейкова.

Вера Николаева Львова доводилась по матери племянницей Г. Р. Державину и тогда жила в его доме. Как-то в марте 1812 года Воейков сказал Державину, что приглашён обедать к М. Л. Магницкому, там же будет и Сперанский.

На другой день, около часу пополудни, Воейков приехал к Державину и сказал, что в минувшую ночь и Магницкий, и Сперанский увезены из Петербурга неизвестно куда.

Воейков от Державина немедленно отправился к Барклаю и просил его спросить у царя, что всё это значит. Барклай, возвратившись из дворца, передал Воейкову, что царь приказал, сохранив за ним звание флигель-адъютанта, отправить его из Петербурга в окрестности Москвы командиром бригады в 27-ю дивизию Неверовского.

Оскорблённый этим удалением, Воейков спросил у Барклая:

— Почему же ко мне такая немилость от государя?

— Его величество, — сказал Барклай, — спросил у меня: «Доволен ли я вами по службе?» Я отвечал, что с тех пор, как вы заделались женихом, то стали менее заниматься делами. «Следовательно, — возразил на это государь, — надобно его удалить!»

— А вы за меня не вступились? — спросил Воейков у Барклая.

— Если бы я вступился за вас, — отвечал Барклай, — то, может быть, и я лишился бы своего места...