Чтение онлайн

Москва и Петербург единодушно указывали на князя Кутузова, как на единственного человека, могущего, по их словам, спасти отечество. В подтверждение этих доводов говорили, что по старшинству вы были сравнительно моложе Томасова, Багратиона и Чичагова; что это обстоятельство вредило успеху военных действий и что это неудобство высокой важности будет вполне устранено с назначением князя Кутузова. Обстоятельства были слишком критические. Впервые столица государства находилась в опасном положении, и мне не оставалось ничего другого, как уступить всеобщему мнению, заставив всё-таки предварительно обсудить вопрос за и против в совете, составленном из важнейших сановников империи. Уступив их мнению, я должен был заглушить моё личное чувство» [174] .

Александр действительно не любил Кутузова, но политик всегда брал у него верх над личным. И потому, воздавая последнему должное, он 29 июля направил в Сенат указ: «Во изъявление нашего благоволения к усердной службе и ревностным трудам нашего генерала от инфантерии графа Голенищева-Кутузова, способствовавшего к окончанию с Оттоманскою Портою войны и к заключению полезного мира, пределы нашей империи распространившего, возводим мы его с потомством его в княжеское Всероссийской империи достоинство, присвояя к оному титул светлости» [175] . Тогда же Михаил Илларионович был введён царём в Государственный совет. Это, несомненно, были признаки зреющего у императора решения.

5 августа Александр поручил решить вопрос о главнокомандующем специально созданному для этого Чрезвычайному комитету. В него вошли шесть человек, самых близких к царю: фельдмаршал Н. И. Салтыков, граф А. А. Аракчеев, генерал-лейтенант С. К. Вязьминов, генерал-адъютант А. Д. Балашов, князь П. В. Лопухин и граф А. П. Кочубей. Состав комитета определялся не столько должностями его членов, сколько личной близостью к Александру. Они обсудили пять кандидатур — Беннигсена, Багратиона, Тормасова, Кутузова и Палена. Кандидатура Кутузова была признана единственно достойной. Чрезвычайный комитет немедленно представил свою рекомендацию императору.

Однако Александр принял окончательное решение лишь через три дня — 8 августа. В этот день он вручил Кутузову рескрипт о назначении главнокомандующим.

К командующим русскими армиями Тормасову, Багратиону, Барклаю-де-Толли и Чичагову, а также к командующему 1-м отдельным корпусом Витгенштейну тотчас были направлены императорские рескрипты одинакового содержания: «Разные важные неудобства, происшедшие после соединения двух армий, возлагают на меня необходимую обязанность назначить одного над всеми оными главного начальника.

Я избрал для сего Генерала от инфантерии князя Кутузова, которому и подчиняю все четыре армии.

Вследствие чего предписываю вам с вверенною вам 1-ю армиею состоять в точной его команде...» [176]

Один из адъютантов Барклая-де-Толли, майор В. И. Левенштерн — свидетель событий тех дней, писал: «Народ и армия давно уже были недовольны нашим отступлением. Толпа, которая не может и не должна быть посвящена в тайны серьёзных военных операций, видела в этом отступлении невежество или трусость. Армия разделяла отчасти это мнение; надобно было иметь всю твёрдость характера Барклая, чтобы выдержать до конца, не колеблясь, этот план кампании. Его поддерживал, правда, в это трудное время император, видевший в осуществлении этого плана спасение России. Но толпа судит только по результатам и не умеет ожидать.

Император также волновался в начале войны по поводу того, что пришлось предоставить в руки неприятеля столько провинций. Генералу Барклаю приходилось успокаивать государя, и он не раз поручал мне писать его величеству, что потеря нескольких провинций будет вскоре вознаграждена совершенным истреблением французской армии: во время сильнейших жаров Барклай рассчитывал уже на морозы и предсказывал страшную участь, которая должна была постигнуть неприятеля, если бы он имел смелость и неосторожность проникнуть далее в глубь империи.

Барклай умолял его величество потерпеть до ноября и ручался головою (в июне месяце), что к ноябрю французские войска будут вынуждены покинуть Россию более поспешно, нежели вступили туда.

Я припоминаю, что ещё до оставления нами Смоленска Барклай, говоря о Москве и о возможности занятия её неприятелем, сказал, что он, конечно, даст сражение, для того чтобы спасти столицу, но что, в сущности, он смотрит на Москву не более как на одну из точек на географической карте Европы и не совершит для этого города, точно так же как и для всякого другого, никакого движения, способного подвергнуть армию опасности, так как надобно спасать Россию и Европу, а не Москву.

Эти слова дошли до Петербурга и Москвы, и жители этих городов пустили в ход всё своё старание к тому, чтобы сменить главнокомандующего, для которого все города были безразличны» [177] .

Однако передача командования Кутузову не изменила принципиальной стратегической линии борьбы: от Царёва-Займища новый главнокомандующий приказал отступать дальше, подтвердив тем самым, что стратегия Барклая-де-Толли, одобренная императором, являлась единственно возможной.

В своей монографии «Отечественная война 1812 года» советский историк член-корреспондент Академии наук П. А. Жилин, оценивая стратегический замысел русского главнокомандования на первом этапе войны, отмечал, что и Александр I, и Барклай-де-Толли исходили из того, что победа в войне достигается не одним или двумя генеральными сражениями, а комплексом боев и схваток. Упорные арьергардные бои лета 1812 года тормозили и задерживали противника, изматывали его, обеспечив успешное соединение 1-й и 2-й Западных армий под Смоленском.

В конечном итоге стратегическое отступление русской армии опрокинуло план Наполеона, и ему были навязаны такие сроки кампании и такой её характер, что всё это привело к гибели Великой армии [178] .

За день до отъезда Кутузова к армии Александр уехал в Або для свидания с наследным шведским принцем Карлом-Юханом, фигурой весьма любопытной.

До сорока семи лет он служил во французской армии и получил маршальский жезл из рук Наполеона. Тогда его звали Жаном Батистом Бернадотом. В 1810 году он был уволен в отставку и в августе того же года приглашён шведским риксдагом на открытую вакансию наследника шведского трона, так как бездетный король Карл XIII был стар и болен.

Выбор риксдага пал на Бернадота потому, что он за несколько лет до отставки, воюя в Голландии, отпустил на свободу взятых в плен шведов — тогдашних союзников голландцев.

Во время переговоров Александр I скрепил своей подписью союзный договор России со Швецией, подписанный полномочным представителем в России ещё 24 марта 1812 года.

Бернадот обратился к Александру с просьбой вернуть Швеции Аландские острова, однако царь весьма вежливо, но твёрдо отказал в этом. Правда, он согласился содействовать Бернадоту в присоединении к Швеции Норвегии, а последний в свою очередь обязался признать присоединение восточной части Польши к России, если таковое произойдёт в ходе войны против Наполеона.