Чтение онлайн

Напомнив, что является сыном республиканского генерала, которому ни Империя, ни Реставрация не уплатили сполна его жалованья, он останавливается на собственной карьере, не забывая о своей роли в Июльской революции и о своей миссии в Вандее. Вернувшись, он ни о чем не просил, в отличие от «тех, кого я оставил в непосредственном окружении короля», а нашел «с новыми титулами и удвоенным содержанием».

Бескорыстие его проистекает от «политического сознания». Иллюстрацией к последнему служит его прошение об освобождении от должности библиотекаря, не то, которое он написал как раз перед приемом в четвертую батарею, а другое, датированное в Предисловии 11-м февраля, а в «Моих мемуарах» 15-м. Означает ли сие, что вторая отставка сделалась необходимой потому, что первая не дошла по назначению? Так хотелось бы Александру, и мы готовы с ним согласиться тем более охотно, что первое письмо — короткое, сухое, высокомерное, точно такое, какое он предпочел бы послать, но которое написал лишь после смерти короля-груши, когда писал свои «Мемуары». Но что бы там ни было, если письма и отличаются словами, то духом своим они идентичны. Отрицая приписываемую ему любовь к королевской особе, Александр тем не менее провозглашает «верность принципам, которая превосходит преданность людям». Он яростно критикует министров, деяния которых «спорны и губительны». Он предсказывает возрождение Палаты депутатов, членом которой станет, как только ему исполнится тридцать лет — быть избранным ранее мешал возрастной ценз — ибо, по его мнению, «литератор — лишь предисловие к политику». В противоположность Ламартину, так и остававшемуся абсолютным легитимистом во все времена, подобное стремление Александра, порождение его сущности новатора, предвосхищало подобную же, но много позже позицию Гюго. Но вернее всего, было бы толковать сей афоризм как вызов тому, кто так сухо указал Александру место не далее его милой поэзии.

В третьей части Предисловия он оправдывает пьесу, более пользуясь аргументацией исторической, нежели литературной, и подробно останавливается на деталях. Зато изложение его эстетических воззрений заслуживает того, чтобы их процитировать: «В литературе я не приемлю никакой системы; у меня нет школы; нет у меня и знамени. Развлекать и заинтересовывать — вот единственные правила, которые я, если и не следуя им сам, то, по крайней мере, приемлю». И, следовательно, предтеча романтического строительства со всей очевидностью избавляется от романтического ярлыка, от влияния друга своего и вождя романтизма Гюго, что не помешало ему, однако, подзанять у последнего долю напыщенности для определения миссии писателя: «Всякое созидание — удел поэта: в его глазах простые граждане подобны королям, в его руке, как в руце божьей, все весят равно. Он отбрасывает саван мертвых, срывает маски живых, бичует достойное осмеяния, клеймит преступление: перо его подобно то хлысту, то каленому железу. И горе тем, кто заслужил его хлыста! Стыд и горе тем, кто заслужил его клейма!» Творец, облеченный божественным всемогуществом, да, звучит цветисто, но едва ли в письменном виде кто-нибудь рискнет утверждать противоположное!

Поскольку Комеди-Франсез переживает серьезный финансовый кризис, расходы на постановку «Антони» сведены до голодного пайка [103] . Кроме того, Фирмен, который считает свою роль «плохой», потому что его персонаж «пустомеля», уверен, что пьеса провалится. Мадемуазель Марс ему не возражает. Она просит Александра отсрочить премьеру на три месяца, чтобы за это время театр успел сменить освещение и публика смогла бы по достоинству оценить ее туалеты. И, как уже было перед «Христиной», она берет отпуск по болезни и заявляет, что до конца года увольняется. Другой исполнительницы нет, без женской роли драма лишается остроты, атмосфера в театре отравлена, и Александр завязывает переговоры с директором театра «Порт Сен-Мартен Кронье». В феврале в игру включаются новые обстоятельства, встает вопрос об изменении статуса Театр-Франсе: сообщество актеров распускается, назначается директор. Александр и Виктор Гюго сговариваются, определяют задачу и представляют план эксплуатации театра. Если план примут, у «Антони» появляется шанс увидеть свет в Театр-Франсе с исполнителями, более заинтересованными, чем мадемуазель Марс и Фирмен.

«Какой-то болезненностью и вырождением было отмечено время, что соответствовало навязчивой идее моего героя». Бельгийцы, взбунтовавшиеся в августе 1830 года против голландского владычества, избрали себе королем герцога Немурского, младшего брата Фердинанда. Лаффит подталкивает короля-грушу согласиться на корону для сына. Он также рекомендует помочь полякам, восставшим против русских, и итальянцам, поднявшимся против Австрии: хорошенькая европейская война отвлечет внимание от мелочей вроде экономического кризиса, безработицы, нищеты, падения ренты. Но этому решению, которое могло бы стоить ему трона, как одному из Наполеонов, король-груша предпочел, и Александр это предвидел, нагнетение внутренних трудностей.

Вандея никак не решалась расшевелиться, и тогда фабрикуется заговор республиканцев. Девятнадцать из них, в том числе и Годфруа Кавеньяк, заключены под стражу. Большинство составляют артиллеристы той части, которая была распущена в результате восстания во время процесса над министрами. Не будучи руководителем этого восстания, Александр тем не менее был отлично в нем замечен. В сочетании с его подвигами первого января это могло бы привести к аресту, и не вмешательство ли Фердинанда помогло ему избежать расправы?

После левых наступают правые. 14 февраля в Сен-Жермен-Локсеруа во время мессы в память о герцоге Беррийском объявлен сбор пожертвований в пользу солдат Карла X, раненных в Июльскую революцию [104] . В этот момент Александр присутствует в театре Водевиль на репетиции «Импровизированной семьи» Анри Монье. Появляется глава клакеров Пашель и рассказывает о происходящем в Сен-Жермен-Локсеруа. Александр в качестве наблюдателя, а Араго в качестве действующего лица, всегда подстерегающего малейшее движение толпы, отправляются в церковь. Араго обращается с краткой речью к многочисленным противникам демонстрантов. Оба внедряются в недра толпы, сея смуту. «Неверие мстило — безбожием, кощунством, богохульством — за те пятнадцать лет, во время которых вынуждено было прятать свое лицо насмешника под маской лицемера. Смеялись, вопили, водили хоровод вокруг всех этих реликвий, сваленных в кучу, опрокинутых, разбитых». Присутствующий при сем префект полиции Бод имеет четкую инструкцию: муниципальная гвардия не вмешивается, разве что придется спасти от самосуда предполагаемого иезуита.

На следующий день, в то время как антиклерикальные волнения в отличной оркестровке распространяются на провинцию, грабят парижское архиепископство, глава которого — либертинец и карлист одновременно, причем каждая из этих двух ипостасей другую не одобряет. К моменту, когда Александр оказывается на Новом мосту, Сена «уже нагружена мебелью, книгами, ризами, сутанами, рясами». Никаких полицейских сил в поле зрения, отдельно взятые национальные гвардейцы присоединяются к бунтовщикам. В толпе Александр узнает, в частности, Тьера и Шонана. «Пассивное присутствие всех этих должностных лиц придавало мятежу у архиепископства оттенок, которого я никогда не встречал ни в одном, бунте ни ранее, ни позднее.

Этот бунт не был одет в блузу, не отличался энтузиазмом, готовностью рисковать жизнью среди ружейной перестрелки и артиллерийской канонады; он носил желтые перчатки, пальто, мундир, имел характер насмешливый и безбожный, разрушительный и оскорбляющий, хотя никакая опасность никому не угрожала и, следовательно, не было оправдания ни разрушению, ни оскорблению; это был бунт буржуазии, то есть самый безжалостный и самый подлый из бунтов».

Испытывая отвращение и желая со всей возможной силой выказать свое неодобрение политике короля-груши, Александр именно в этот вечер пишет свое истинное прошение об отставке. Либо же, что тоже возможно, прошение написано вот уже четыре дня тому назад, но 15 февраля он решает его обнародовать по каналам прессы и в Предисловии к «Наполеону». Ясно, что для восстановления порядка необходимо сильное правительство, и слабый Лаффит смещен 13 марта 1831 года, в результате чего его банк лопнул. При министерстве Казимира Перье «Сопротивление» получает полный доступ к власти и сохранит его на протяжении семнадцати лет.

5 марта родилась Мари Александрина, тотчас же переданная на попечение кормилице. Тем не менее Белль требует, чтобы Александр признал ребенка. Нет ни малейшего предлога отказать, что вызывает у него настоящий приступ распределительной справедливости. В то время как публика готовится признать незаконнорожденного «Антони», было бы недостойным отнестись к дочери иначе, чем к сыну. Его-то он любит, маленького, конечно, при условии, что он не слишком часто будет путаться под ногами; крепыш, вполне миловидный, мальчик похож на него, умен, уже в семь лет с ним можно разговаривать на равных, позднее они станут друзьями, а пока что приятно покорять его воображение своей физической силой и щедростью, как некогда Генерал покорял самого Александра. В письме к нотариусу Жану-Батисту Моро он пишет, что опасается, как бы у него не отняли ребенка (кого он в этом подозревает, неясно), и хочет признать его «как можно скорее», «не ставя об этом в известность мать» [105] . Дело сделано 17 марта. В свою очередь, но чуть позднее и Лаура произвела подобную же акцию 21 апреля. За сим следует тягостная борьба между двумя родителями за ребенка. Лаура проиграет затеянный ею процесс, и полицейский комиссар явится забрать у нее сына, передаваемого затем из одного учреждения в другое. В шикарном пансионе Сен-Виктор он познает обычные муки бастарда. Задерганный, обиженный, униженный богатыми детьми, лишаемый пищи, просыпающийся среди ночи, козел отпущения, замученная «турецкая морда».

Несчастливое детство в какой-то степени может оправдать совершенные преступления, как, например, использование фактов собственной биографии для написания ничтожнейших «Побочного сына» и «Расточительного отца». Но оно не заставит принять гнусное поведение младшего Дюма после Парижской коммуны. Бывший гонимый из-за происхождения проявит себя тогда по отношению к побежденным коммунарам куда более злобным, чем вместе взятые Максим дю Кан, Леконт де Лиль, Флобер, Жорж Санд, которая была социалисткой, Теофиль Готье, Эдмон де Гонкур, Анатоль Франс, Золя и графиня де Сегюр, ибо именно он напишет об убитых так, как если бы ему было привычно питаться падалью [106] : «Об их самках умолчим из уважения к женщинам, сходство с которыми они приобретают, правда, только после смерти».

Александр не доживет до этого времени. Однако можно предположить, что он не присоединился бы ни к своим именитым собратьям или сестрам, дабы выкрикнуть смертный приговор коммунарам, ни к собственному сыну, дабы сопровождать аплодисментами смертные казни. Будучи умеренным республиканцем, политическим противником «красных» и «уравниловки», он, разумеется, не оказался бы рядом с Жюлем Валлесом, Верленом и Рембо. Но он, единственный из французских писателей своего времени отдавший дань уже в 1833 году восставшим лионским ткачам, назвав «достойным восхищения их девиз: Жить работая или умереть сражаясь» [107] , продолжив затем эту тему в своих «Мемуарах», хотя жесточайшими репрессиями по отношению к восставшим руководил дорогой Фердинанд, он, протестовавший против смертной казни, он, защитник и друг всех сосланных, осужденных на каторгу или тюремное заключение, без сомнения, повел бы себя так же благородно и человечно, как его друг Гюго, который не одобрял Коммуну, но написал «Ужасный год», собрал изгнанников в своем брюссельском доме, за что был выдворен бельгийским правительством из страны и до самой смерти своей и даже после нее был предметом ненависти французских крайне правых.