Чтение онлайн

Подавлено польское восстание. В Париже зловещий кретин Себастьяни выражает свой восторг по этому поводу перед Палатой депутатов: «Порядок правит в Варшаве», при помощи виселиц, тюрем, грабежа, ссылок в Сибирь. Александр навещает Распая, который все еще сидит в Сент-Пелажи вместе с Галуа и Бланки. Спрятав под апельсинами, он передает Распаю книги [116] . Входил ли Александр в Общество Друзей народа, из которого родилось Общество Прав человека и которым железной рукой управлял Распай? Он кое-что сказал об этом, когда вдвоем с Биксио должен был осуществить похищение депутатов: «У нас была клятва, наподобие клятвы франк-масонов или карбонариев, в силу которой мы обязаны были повиноваться приказам командиров, не рассуждая». В таком случае его имя должно было бы фигурировать в картотеке, захваченной полицией у Распая, и ему надлежало, по крайней мере, еще однажды прибегнуть к тайному покровительству Фердинанда. Однако мы полагаем более вероятным его неучастие в Обществе Друзей народа в качестве активного члена, он мог просто симпатизировать ему в стороне от республиканских заговоров, оставаясь верным своей дружбе к Кавеньяку, Гинару, Бастиду, Араго и Распаю.

Смена декораций. 21 ноября он присутствует в Опере на премьере «Роберт-Дьявол» Мейербера. У тенора Адольфа Нурри совершенно сорванный голос, поскольку чуть раньше он слишком часто певал Марсельезу, одетый в форму национального гвардейца, с трехцветным знаменем в руках, приняв революцию 1830 года «в высшей степени серьезно». В антракте Александр встречает Россини. Со времен «Вильгельма Теля», то есть с 1829 года тридцатисемилетний знаменитый композитор ничего не написал, исключительно из-за собственной лени, по мнению одних, уязвленный модой на Мейербера, по мнению других. Неуспех «Роберта-Дьявола», который легко можно было предсказать, но который, увы, ограничился единственным спектаклем, не улучшил ему настроения. Он объяснил Александру, что и ноты больше не напишет, разве что лучший друг заставит его это сделать под угрозой пистолета. В тот вечер Александр не был вооружен. И следующие тридцать семь лет своей жизни, вплоть до смерти, Россини ничего не сочинил, за исключением нескольких пьес, которые он не разрешал публиковать. Закончился «Роберт-Дьявол». Нурри с уже сорванным голосом ухитрился еще сорваться в люк в первой кулисе Оперы и разбить себе лицо. Александр торопится навестить его в гримерной, дабы убедиться, что тенор пострадал не настолько, чтобы не смог представить его Мейерберу. Но контакта не возникает. «Мейербер, безусловно, очень умен <…>, но только состояние себе он составил не при помощи репутации, более того, можно было бы сказать, что репутацией своей он почти обязан состоянию».

B то время как в Опере разворачивались сии трагические события, восставшие ткачи берут власть в Лионе. Дело в том, что за пятнадцать лет их заработная плата упала с восьмидесяти су до «восемнадцати су в день за восемнадцатичасовой рабочий день. Су в час!..» Почувствовав взрывоопасность ситуации, префект Бувье-Дюмолар потребовал от господ-прюдомов установить гарантированный минимум зарплаты в 23 су. Подавляющее большинство хозяев отказалось принять это требование, «заявив, что не считают себя обязанными помогать людям, создавшим себе искусственные потребности <…> при восемнадцати су в день! Каковы сибариты!» Ткачи объявили забастовку. Колонна национальных гвардейцев, «состоящая целиком из фабрикантов», открыла огонь по мирной демонстрации. «Тогда гнев заставил этот немой от голода гигантский рой зажужжать. Каждый дом выбросил на улицу всех способных к борьбе мужчин: кого с палкой, кого с вилами, некоторых с ружьями. В одно мгновение построенные женщинами и детьми поднялись баррикады».

На следующий день, «в семь часов пополудни все было кончено, и войска отступили перед народом-победителем повсеместно». Руководство городом приняла рабочая комиссия из восьми человек, которая никак не могла прийти к взаимному соглашению и не очень представляла себе, что делать с властью. Чтобы отвоевать Лион, Казимир Перье посылает туда армию в тридцать шесть тысяч человек под командованием Сула и нежного Фердинанда. Страшные репрессии, минимум упразднен, Бувье-Дюмолар смещен, оставшиеся в живых ткачи продолжат умирать с голоду. Гюго и Ламартин невозмутимы. Кроме Александра, один лишь Гейне отдаст последний долг лионским повстанцам в «Силезских ткачах».

А «что же делал король в это время?». Время страшной нищеты не только в Лионе, но и в Париже, где «двадцать четыре тысячи человек, зарегистрированных [в отделе милосердия] в двенадцатом округе, остаются без хлеба и без одежды. Многие довольствуются охапкой сена, вместо постели». В это время король-груша диктовал своим министрам «ноту, в которой требовал от Палаты восемнадцать миллионов по цивильному листу <…>, в девять раз больше, чем весь бюджет народного образования, вместе со всеми субсидиями, премиями и национальными стипендиями». В припадке независимости депутаты дают согласие лишь на четырнадцать миллионов, то есть в семь раз больше, чем бюджет народного образования. К этому ли периоду относятся первые мимолетные ссоры по причине «республиканства» [117] между Александром и Фердинандом?

Приступили к репетициям «Ричарда Дарлингтона» в театре «Порт Сен-Мартен», руководство которым только что принял Гарель. В главной роли Фредерик Леметр, «тогда в расцвете своего таланта. Несравненный, как Кин <…>, непревзойденный, как и он <…>. В жизни уже тогда, как и сейчас, то был человек трудный, необщительный, капризный. Но, кстати, весьма разумный, внесший немало полезных предложений и по поводу пьесы, и по поводу своей роли, обращавший внимание не только на себя самого, но и на автора». Роль Дженни исполняла Александрина Нобле. Это «молодая и прелестная особа», с которой у Александра завязываются, увы, «чисто профессиональные отношения». Как всегда, когда он торопит успех, Гарель не скупится на расходы, связанные как с постановкой, так и с рекламой. «Вокруг «Ричарда» поднялся страшный шум. Заранее было известно, что у пьесы имеется политическая подоплека, и на самом высоком уровне, а возбужденные умонастроения в те времена способны были посеять бурю повсюду». В день премьеры 10 декабря «буквально ломали дверь, чтобы достать билеты. Перед началом спектакля казалось, что зал вот-вот обрушится». Если на репетициях Леметр был «великолепен», то на спектакле — «изумителен». Молодая Франция ревела от восторга. Единственная накладка — «неуставные отношения» бедняги Делафоса, играющего второстепенную роль, с предметами. На сей раз он был без кирасы и шлема, но зато с двумя пистолетами, из которых должен был пристрелить некоего персонажа по имени Томпсон. «Оба не выстрелили! Делафос не растерялся: он будто бы достал из кармана кинжал и одним ударом поразил Томпсона, раз уж не удалось разнести ему череп выстрелом».

Во время спектакля Гарель поднялся в ложу Александра и попросил разрешения назвать его вместе с Губо и Бёденом в качестве автора. Александр отказался, поскольку сюжет ему не принадлежал. Тогда Губо и Бёден, «отличные ребята и сердечные друзья», предложили ему фигурировать в качестве единственного автора. «Обняв их, я ответил отказом». Возвращается Гарель, потрясая тремя банкнотами по тысяче франков. Но Александр же не шлюха. «Я отказался, но не обнял его».

Уходя, Александр встретил Мюссе, который, как он утверждал, задыхался. Это недомогание Александр принимает «за самую высокую похвалу произведению: драма Ричарда и в самом деле сдавливает горло». Но можно понять Мюссе и иначе: то ли избыток алкоголя затруднял его дыхание, то ли от «Ричарда» его прошиб холодный пот. Забавные отношения сложились у Александра с собратом. Мюссе моложе его на восемь лет и, следовательно, одного возраста с Фердинандом, такой же стройный и светловолосый, с таким же тонким удлиненным лицом, но, в отличие от наследника короля-груши, его «длинные локоны свисают в беспорядке по одну сторону лица» [118] . Что нисколько не мешает ему быть «поэтом, самцом, производителем». Александру хотелось бы иметь его в друзьях, но напрасный труд. «Однажды у меня был случай оказать ему услугу. Думаю, что за это он стал относиться ко мне хуже». Услуга, о которой идет речь и которую Александр оказал с помощью Фердинанда, это назначение Мюссе в октябре 1838 года хранителем библиотеки Министерства внутренних дел с годовым жалованьем в три тысячи франков. В мае 1848-го он будет смещен со своей должности Ледрю-Ролленом. Александр выразит бурный протест против этого решения в своей газете «Le Mois» и во «France nouvelle». И напрасно будет тогда Мюссе горячо благодарить его «именем старой, но нестареющей дружбы», Александр не попадется на удочку этой запоздалой и конъюнктурной признательности. Со своей стороны, он испробовал всё, чтобы сблизиться с ним реально. «К несчастью, Мюссе состоит из шипов. На ласку он отвечает уколом <…>. Не в силах сделать его своим другом и не в состоянии его ненавидеть, я испытывал к нему странное чувство, выразить которое я могу лишь в следующих словах: я о нем скорбел».

Подходит к концу год 1831-й, и Александр подводит его литературные итоги. В его собственном творчестве это три пьесы: «одна плохая — «Наполеон Бонапарт», одна средняя — «Карл VII» и одна хорошая — «Ричард Дарлингтон». Потрясающая забывчивость: о превосходном «Антони» он даже не упоминает. Гюго, кроме «Марион Делорм», опубликовал «Собор Парижской Богоматери», «это больше, чем роман, это книга!», и «Осенние листья». Что до Бальзака, то он «выпустил «Шагреневую кожу», одно из самых раздражающих своих произведений». Это лишь частное мнение Александра. Само собой разумеется, что ему неизвестно, Пушкин только что закончил своего объемного «Евгения Онегина», над которым работал девять лет.

10, 11 и 12 января идет процесс над пятнадцатью республиканцами. Распай и Бониа осуждены на пятнадцать месяцев тюрьмы, Бланки — на год, остальные оправданы. На этот раз Александр в суде не присутствует. В салонах он по-прежнему «всерьез рассуждает о Республике и Революции» [119] . В действительности он с режимом примирился. Не он ли через несколько месяцев объявит экс-королеве Гортензии де Богарне: «В течение целого года я был погружен в бездны прошлого; вначале мое мнение было основано лишь на инстинкте, но в конце концов — на разумном убеждении. Я видел, что революция 1830 года заставила нас продвинуться, правда, только на один шаг, но все же по пути от аристократической монархии к буржуазной, и что эта буржуазная монархия — целая эра, которая должна быть изжита, прежде чем мы дойдем до народного правления. Отныне, сударыня, не делая ничего, дабы приблизиться к правительству, от которого я отдалился, я перестал быть его врагом и спокойно наблюдаю за развитием того периода, конца которого, возможно, мне не суждено увидеть; я аплодирую всему хорошему, протестую против плохого, но то и другое — без энтузиазма и без ненависти; я не приемлю ни отвода, ни подчинения; считаю его не благом, но необходимостью» [120] . Так что же, в тридцать лет прощай политика? Или это тайная мечта вернуться к ней другим путем? Королю-груше пятьдесят восемь лет, после его смерти на престол должен взойти герцог Орлеанский. Вполне вероятно, что Александр видит себя скорее в роли Ришелье, чем Мазарини, при любимом Фердинанде I, которого со всей возможной деликатностью он поведет к народной монархии — отличное средство примирить республиканские идеалы с любовью к королевской особе.

Его разрыв с политикой сочетается с угрызениями совести, когда он думает о друзьях, заключенных в тюрьму или продолжающих борьбу в подполье. Он уходит в усиленную работу, либо самостоятельную — над историческими сценами, либо совместную — для театра, и не строит никаких иллюзий на этот счет: «Беда первого сотрудничества в том, что оно влечет за собой второе; соавтор подобен человеку, сунувшему палец в прокатный стан: за пальцем последует кисть, за кистью — рука, за рукой — туловище! Все должно подвергнуться прокату, куда входишь человеком, а выходишь проволокой». Другая возможная неприятность — видеть свое имя под ничтожным опусом. Единственное преимущество: быстрый и щедрый доход, как в случае с «Ричардом Дарлингтоном», и лучше бы Александру было признать свое отцовство по отношению к нему, чем по отношению к следующей своей пьесе — «Тереза». Написанная по заказу Бокажа на сюжет Анисе Буржуа, она представляет собой комическую, а скорее даже отвратительно трагическую оперу на музыку Луи Вие и Рифо [121] , имена которых до потомства не дошли. И снова Александр трезво относится к своему детищу: «Мое мнение по поводу этой драмы: одна из самых худших у меня».

«Терезу» сыграли 6 февраля в зале Вантадур с успехом, «достаточным для самолюбия» и кошелька, и «недостаточным для произведения искусства». По поводу этого последнего заключения Александр как раз не мог не заметить совершенно идиотической и без его ведома появившейся соперницы своей теще Терезе, поскольку вторая была любовницей мужа первой, — не беда, что отношения здесь более запутаны, чем у Расина, — короче, двадцатилетней актрисы, приведенной Бокажем неизвестно на каких условиях. «У мадемуазель Иды был талант тонкий, грациозный, очень простой и далекий от всех театральных условностей». И это минимум того, что можно было бы сказать. Ида Ферье на сцене, а в жизни Маргарита Жозефина Ферран — блондинка, уже очень полная, с большими руками, длинными ногами, с зубами вкривь и вкось; дикция у нее была прескверная, говорила она в нос, подражала игре Мари Дорваль, но Александр уже так долго почти верен Белль, и потом было бы невежливо привередничать, когда тебе предлагают этот свежий дар из плоти, исполненный к тому же признательности к великому человеку, давшему этому ничтожному таланту возможность обнаружиться.