Александрия
Шрифт:
Я сказал, что лучше больше не отвлекать их от этой похвальной цели. «Я только что вспомнил, что забыл спросить смотрителя зоопарка, где он был в ту ночь, когда погиб Теон».
«О, — услужливо сказали мне студенты, — он наверняка скажет, что был с Роксаной».
«Хозяйка?» Они кивнули. «Так откуда вы так уверены, что у него была встреча в ту ночь?»
«Может, и нет. Но разве не «с любовницей» говорят вам все виновные, когда выдумывают себе алиби?»
«Верно, хотя сговор с любовницей требует от них признаться в развратном образе жизни. Филадельфиону, возможно, стоит быть осторожнее: у него где-то есть семья». Я видел, что молодые люди завидуют, хотя и не семье. Им хотелось заполучить роскошных любовниц. «А какая она, Роксана? Экзотическая штучка?»
Они ожили, совершая сладострастные жесты, подчёркивая её пышные формы, и клокотали от похоти. Мне не было нужды возвращаться в Филадельфию. Было ли у него что скрывать, он заставит Роксану поклясться, что провёл с ней всю ночь, и любой суд поверит ему.
Закончив вскрытие, он сказал мне, что собирается куда-нибудь пообедать. У меня тогда сложилось впечатление, что Филадельфия, где бы она ни находилась, была в полном разгаре. Разделав мёртвую плоть, он, должно быть, радовался тёплым радостям жизни.
Мне было интересно, в какое время суток гражданин Александрии может прилично навестить свою любовницу.
Я задал последний вопрос. Вспомнив о пункте повестки дня Учёного совета, касающемся дисциплины (который они с таким нетерпением откладывали), я спросил: «Знает ли кто-нибудь из вас кого-нибудь по имени Нибитас?»
Они посмотрели друг на друга с каким-то странным для меня выражением, но промолчали. Я сделал взгляд строже. Наконец один из них уклончиво ответил: «Это очень старый учёный, который всегда работает в библиотеке».
«Знаете что-нибудь о нем еще?»
«Нет, он никогда ни с кем не разговаривает».
«Тогда от меня никакого проку!» — воскликнул я.
XVIII
Молодой человек провёл меня в дом и показал, где обычно сидел Нибитас – за одиноким столом в самом конце большого зала. Без посторонней помощи я бы его не нашёл: стол был задвинут в самый тёмный угол и поставлен под углом, словно создавая барьер для остальных.
Старика не было дома. Что ж, даже учёным нужно есть и писать. На столе валялась куча свитков. Я подошёл посмотреть. Во многих свитках были воткнуты обрывки папируса в качестве маркеров, а некоторые…
Они лежали полуразвёрнутыми. Казалось, их оставили так на несколько месяцев. Среди библиотечных свитков были нагромождены неупорядоченные стопки личных блокнотов. От чтения веяло напряжённым, долгим изучением, которое длилось годами. С первого взгляда можно было сказать, что сидящий здесь человек одержим и, по крайней мере, немного сумасшедший.
Прежде чем я успел разобраться в его странных каракулях, я заметил профессора трагедии, Эакидаса. Я хотел как можно скорее опросить всех возможных кандидатов на место Теона. Он меня заметил; опасаясь, что он сбежит, я подошёл и попросил передать ему пару слов.
Эакид был крупным, лохматым, с густыми бровями и самой длинной бородой, какую я видел в Александрии. Его туника была чистой, но с протертым ворсом и была на два размера больше. Он отказывался покидать своё рабочее место. Это не означало, что он не разговаривал со мной: он просто оставался на месте, как бы ни раздражал окружающих его гулкий баритон.
Я сказал, что слышал, будто он включён в шорт-лист режиссёра. «Очень надеюсь на это!» — беззастенчиво взревел Эакид.
Я постарался пробормотать как можно более деликатно: «Вы, возможно, единственный чужак, единственный, кто не входит в Ученый совет».
Меня осчастливил взрыв отвращения. Эакид утверждал, что если Филету отдадут голову, Мусейоном будут управлять архаичные представители исконных искусств, приписанных к музам. На случай, если я был тем невеждой, за которого он меня принял, он перечислил их, как хорошие, так и плохие: «Трагедия, комедия, лирическая поэзия, эротическая поэзия, религиозные гимны –
религиозные гимны!
– эпос, история, астрономия и - да помогут нам боги - песни и кровавые танцы.
Я поблагодарил его за эту любезность. «Сейчас не так много места для литературы».
«Черт возьми, верно!»
«Или науки?»
«Вот это да, наука!» Сплошное очарование.
«Если бы вы хотели попасть в Совет директоров, чтобы представлять свою дисциплину, как избирают людей? Как избирают мертвецов?»
Эакид беспокойно пошевелился. «Не обязательно. Политикой Мусеона управляет Совет. Филет может привлечь любого, кто, по его мнению, может внести свой вклад. Конечно, он этого не делает. Этот смешной человечишка просто не понимает, сколько помощи ему нужно».
«Утопает в собственной некомпетентности?»
Большой, злой учитель трагедии остановился и пристально посмотрел на меня. Он, казалось, был удивлён, что кто-то мог прийти сюда как незнакомец и сразу понять проблемы учреждения.
«Значит, ты встретил этого ублюдка!»
«Не в моём вкусе». Эакид не был настолько заинтересован в других, чтобы обращать внимание на моё мнение. Он лишь хотел подчеркнуть, что, по его мнению, Директору не хватает навыков. Это уже было не новостью. Я перебил его. «Значит, смерть Теона не была для тебя удачей? Без неё у тебя было бы мало шансов влиться в тесную компанию Филетуса. Выдвинув свою кандидатуру на должность библиотекаря, ты по праву можешь войти в Совет».
Эакид сразу понял, о чём я говорю. «Я бы не желал Теону смерти». Что ж, трагедия была его стихией. Полагаю, он понимал мотив; без сомнения, он понимал и судьбу, и грех, и возмездие.
Мне было интересно, насколько хорошо он подмечает существенные человеческие недостатки, которые, как предполагается, присущи трагическим героям.
«Какова ваша оценка Теона?»
«Благонамеренный и достойно выполняющий свою работу в соответствии со своими способностями». Этот человек всегда умудрялся намекать, что остальной мир не соответствует его высоким стандартам. При нём всё было бы иначе — если бы он когда-нибудь выиграл пост. Если бы требовалось чуткое руководство, у него не было бы шансов.
Я спросил, где он был, когда Теон умер. Эакид был поражён, даже когда я сказал, что спрашиваю всех. Мне пришлось указать, что отсутствие ответа будет выглядеть подозрительно. Поэтому он неохотно признался, что читал у себя в комнате; никто не мог подтвердить его местонахождение.
«Что вы читали?»
«Ну... «Одиссея» Гомера! Трагик признался в этой ошибке хорошего вкуса, словно я поймал его на пикантной приключенческой истории. Забудьте об этом; « Одиссея» — одна из таких историй. Скажем, поймал на порнографическом мифе с участием животных — продаваемом из-под прилавка в простой обёртке в захудалой лавке свитков, которая притворяется, будто предлагает литературные оды. «Извини, что разочаровываю тебя, Фалько, — это всё, что я могу сделать, чтобы оправдаться!»