Чтение онлайн

Римская мозаика из Баальбека III века от Р. Х. (Бейрут, Национальный музей, вестибюль зала искусства Римско-Византийского периода) изображает Каллиопу в окружении «хора» семи мудрецов (Биант, Килон, Клеобул, Периандр, Питтак, Солон, Фалес), к которым, нарушая каноническое число семь, художник-мозаичист, оставивший нам возле головы Каллиопы своё имя – Амфион, добавил портрет Сократа. Каллиопа выступает как арбитр в состязании (агоне) мудрецов, предлагающих на суд богини свои знаменитые изречения.

Индивидуальное соперничество философов, предлагавших наилучшие, по их мнениям, объяснения первоначал и первопричин, постепенно превратилось в соперничество крупных философских школ, где аргументы искали уже не только в наблюдениях и рассуждениях, но и в ссылках на авторитеты основателей этих школ. По крайней мере в трёх из них возникает и распространяется религиозное почитание личности основателей: Орфея, Пифагора, Платона. Именно эти школы были наиболее тесно связаны с культом Муз, поэтому, естественным образом, Мусеи, в которых приверженцы учений преподавали и устраивали свои состязания и симпосии, стали мемориалами отцов-основателей. Кроме того, поскольку в этих «идеалистических», как говорили марксисты, школах первоначала и первопричины были духовного порядка, религиозное благочестие, включая сюда и внешнюю, обрядовую составляющую религии, было обязательным элементом их деятельности.

Остаётся спорным вопрос, объединялись ли пифагорейцы и платоники в религиозные союзы – фиасы (для орфиков такая форма организации сомнению не подлежит), или же их объединения представляли собой простые товарищества (гетерии). Кроме того, продолжая прослеживать цепь преемств, мы встретимся со школой перипатетиков, где религиозный энтузиазм и мистическое откровение вроде бы полностью уступают место рассудочному подходу к явлениям природы и к историческим процессам. В учении Аристотеля отсутствует такой важный, связующий первые три школы догмат как метемпсихоз. И Мусей в аристотелевском Ликее приобрел качественно новое значение, став, в первую очередь, местом обучения и научных исследований, каковые оттеснили на второй план жертвоприношения и агоны, а молитвенно-созерцательное уединение там не практиковалось вовсе. Но противоречия исчезнут, если мы вспомним, что конечная цель всех многосторонних исследований и экспериментов перипатетиков – Бог, Мировой Ум, Первопричина мира и его Перводвигатель. У орфиков, пифагорейцев и платоников между эмпирическими знаниями и познанием сверхчувственного мира существовал разрыв, преодолеваемый мистическим путём, доступным только узкому кругу посвящённых. В системе обучения, разработанной Аристотелем и его первыми преемниками, таковой разрыв исчезает. Аристотель, проповедуя слитное бытие материи и формы, делал и процесс познания постепенным, многолетним подъёмом от чувственно воспринимаемых предметов (минералы, растения, животные), к неподверженным временным изменениям небесным телам и далее – к чистой форме, к Богу.

В дальнейшем, как хорошо проследили историки философской мысли древности орфики, пифагорейцы, платоники и перипатетики, к которым в III веке до Р. Х. добавится оказавшая мощное воздействие на образ жизни интеллектуальных элит и правящих кругов эллинистических держав и римской Республики школа стоиков, начнут сближаться, преодолевая разногласия. Этот процесс мы проследим на примере Александрии, где зарождается и процветает эклектизм. В историко-философских трудах изложение философии эклектизма начинается с Потамона, философа времени правления Октавиана Августа, и его земляков-современников – Евдора Александрийского, Ария Дидима, Филона. До них лишь прослеживаются отдельные эклектические тенденции у стоиков и в Новой Академии.

Между тем, если понимать эклектизм в широком смысле, как особый тип мировоззрения, заключающийся в сознательном или бессознательном стремлении объединить разнообразные учения, философские и религиозные, а также мифологические и художественные образы, художественные стили, создать из разрозненных частей хотя бы некое подобие органического целого, необходимо идти по временной шкале назад, от времени Августа к первым Птолемеям, когда в Александрии зарождается (и не прерывается до римского завоевания) своего рода эклектическая преемственность, носителями которой становятся александрийские интеллектуалы разных поколений.

Эклектизм становится господствующим в умах этой элиты мировоззрением уже в силу уникального положения Александрии, которая с одной стороны, была проводником экспансии эллинской культуры на Восток, с другой – своеобразным фильтром, просеивающим и тем самым адаптирующим для греков мощное влияние культур завоёванного Востока. Но с середины III века до Р. Х. эклектизм проявляется уже не в попытках найти связи между своей и египетской культурами, а в собирании и переосмыслении собственно эллинского культурного наследия. По большей части это наследие осваивалось в виде множества текстов, оседавших в хранилищах Библиотеки.

В это время прежняя состязательность различных философских систем, отражающая общий «агональный» дух античной культуры, когда обычным явлением было опровержение учениками выводов учителей, окончательно сменяется параллельным существованием стабильных философских школ. В Александрии ни одна из прежде возникших школ при этом не занимает господствующего положения в умах. Утверждения исследователей о том, что таковой для Александрии была философия перипатетиков (опирающиеся на факты бурного развития в III веке до Р. Х. естественнонаучных и технических достижений александрийцев) в настоящее время отвергаются.

Пребывание в Александрии представителей сразу всех философских школ и примерно в равных пропорциях (что, возможно, было следствием сознательного отбора приглашаемых Птолемеями философов), должно было вызвать бурные дискуссии с участием зрителей, в лучших традициях греческих агонов, но, наряду с этим, мы видим и поиски путей сближения. Помимо общего культурно-исторического фона, на котором возникает школа эклектиков, причина такого сближения, несомненно, заключается и в наличии ещё одного философского направления, противостоящего всем школам сразу. Таковым был процветавший в Александрии скептицизм. Ведь в городе при Птолемеях преподавал Энесидем Кносский, а в римскую эпоху в читальных залах Библиотеки создавал свои, начинающиеся со слова «против» (pr`Oj) критические труды Секст Эмпирик. И философские диспуты, которые, конечно же, имели место в стенах Мусея или в помещениях царского гимнасия, вместо выяснения отношений между собой, заставляли философов объединяться против скептиков. Преодоление скептицизма, затянувшееся на несколько столетий и замедлившее синтез философских школ, завершается лишь к середине III века от Р. Х. В Александрии римского времени сложившаяся при Птолемеях особая культурная среда к тому же сильно усложняется и «разбавляется» за счёт включения туда христианства, гностицизма, митраизма, а традиционная египетская культура, к усвоению которой александрийские интеллектуалы долгое время тяготели, постепенно умирает. В конце концов, неоплатонизм переплавил и поглотил все философские школы, чтобы затем самому быть поглощённым христианством.

Нам осталось кратко очертить те перемены, которые произошли в сфере собственно художественной литературы, употребляя это прилагательное в современном его значении, так как древние авторы не видели различия между научной, философской и художественной литературой. Более того, во всех этих разновидностях сохранялся относительный паритет между поэзией и прозой. По-прежнему создавались философские поэмы, диалоги, гимны; в стихах рассказывалось о природе вещей, о минералах, о звёздном небе, о чудесах света, которые (все семь) были произведениями не природы и богов, а архитекторов и инженеров. Поэтому, любой создаваемый текст требовал мусического вдохновения и покровительства Муз. Виды и жанры художественной литературы были поделены между Музами вначале по принципу зависимости от музыкального ритма, под который они исполнялись, затем за каждым ритмом стало закрепляться определённое содержание. В театральных зрелищах синтезируются не только ритмы, но и мусические искусства объединяются с техническими (эллинистический и римский театр отличаются обилием сложных сценических механизмов). Трагедия и комедия, прежде связанные с ритуалами в честь Диониса, обретают самостоятельное бытие. Отдельным зрелищем становится пантомима. К древним жанрам добавляются мимиямб и написанный прозой роман. В результате этих сложных творческих процессов Музам добавляются всё новые функции. Каллиопе передали философские тексты. Полигимния, кроме гимнотворчества, стала покровительствовать сочинению хвалебных речей, а затем риторике вообще. Талии «вручили» буколическую поэзию. Пантомиму берут себе то Полигимния, то Эрато. Разумеется, религиозному сознанию перемены представлялись как свободный выбор богинями своих занятий (вернее – своего божественного досуга).

По примеру богинь совершали выбор и перемену занятий и сами писатели. Это мог быть переход не только от жанра к жанру, но и вообще от литературного творчества к литературной критике и к филологии. Кроме того, вспомним, что эллинистическая литература долго сохраняла отжившие свой век в живой разговорной речи различные диалекты греческого языка, которые должен был знать писатель, желающий творить в определённом жанре. Это стало стимулом к развитию языкознания, составлению словарей, объяснению древних слов и выражений. Писатель и учёный, таким образом, взаимно помогали друг другу, или же филология и творчество уживались в одной творческой личности. Также творчество эллинистических писателей требовало огромной эрудиции в мифологии, истории, географии, естествознании. И Александрийская Библиотека прекрасно вдохновляла на такое учёное сочинительство, поставляя материал в виде всевозможных мифологических, исторических, географических сведений. Обилие книг породило составление всевозможных каталогов, компиляций, выписок и т. д., чему станут посвящать себя служители Myсея.

Здесь мы отметим, что вокруг античных Мусеев изначально объединялись две большие группы служителей. Те, кто в состоянии мусической одержимости творит и изрекает пророчества. И те, кто, напротив, достигнув умиротворения, успокоения страстей посредством приобщения к этой религии собирает, изучает, систематизирует результаты божественного (предметы природы) и человеческого (произведения искусства) творчества. Не случайно древние выводили слово Муза как от – страстно желать (Plat. Men., 406а), так и от – закрывать, умиротворять, успокаивать (Diod. Sic, IV, 7). К первой группе мы относим прорицателей, музыкантов, поэтов и философов, ко второй – литературных критиков, грамматиков, математиков, механиков, естествоиспытателей, астрономов, врачей.