Чтение онлайн

Самое известное «минералогическое» сочинение, приписываемое самому Орфею, на самом деле, по мнению авторитетных учёных [99] , появляется лишь в IV веке от Р. X. и носит название «О камнях» ( или ). После обширного вступления, обращенного к главным олимпийским богам, автор кратко описывает двадцать девять камней, выделяя их волшебные свойства, начиная с горного хрусталя, свойствами подобного тому загадочному элементу, из которого сложены небесные сферы. Затем перечисляются прочие камни, используемые резчиками для изготовления украшений и амулетов. Среди них оказывается и обладающий таинственным тяготением магнит. Самое подробное поэтическое исследование посвящено кораллам, агатам и наиболее любимым изготовителям амулетов гематитам, излечивающим от всех болезней.

Но вот что примечательно. Словарь Свиды (Суда), называя произведения Орфея, выделяет те из них, истинным автором которых, по мнению составителя словаря, является уже знакомый нам орфик Ономакрит. В их числе – поэма «Посвящения» . Назвав её сочинением Ономакрита, словарь (s. . ), далее, сообщает: «…куда входит поэма о резьбе по камню, озаглавленная Восьмидесятикаменник» ( ' , ). Но трудно представить себе связь посвящений в таинства с искусством резьбы по камню. Чтобы избежать бессмыслицы, немецкий филолог Готфрид Бернгарди ещё в XIX веке предложил вставить после «Посвящений» название поэмы «О камнях».

Однако в дошедшем до нас тексте нет раздела о восьмидесяти камнях и о способах их обработки. Следовательно, византийский словарь имел в виду совсем другое, не дошедшее до нас произведение, и оно, возможно, вышло из-под пера Ономакрита в то же время, когда появляется окончательная версия «Илиады» с Каталогом кораблей. Ведь именно Писистратиды, при дворе которых процветал Ономакрит, прославились не только своими книжными богатствами, но и первыми коллекциями резных камней.

Задолго до появления византийского словаря раннехристианские авторы Татиан (Ad Graec, 41) и Климент Александрийский (Strom., I, 21, 131) уверенно называют Ономакрита автором поэм, приписываемых Орфею. С разницей в пару десятилетий они, почти наверняка, были постоянными читателями Александрийской Библиотеки. Татиан (ок. 120 – ок. 173 от Р. Х.), называемый Ассирийцем за свое восточное происхождение и до переезда в Рим, скорее всего, учившийся в Александрии, и Климент (ок. 150 – ок. 215), постоянно живший в городе, в отличие от нас, имели возможность знакомства со всем корпусом орфических текстов. Поэтому мнения столь эрудированных христианских писателей стоит учитывать.

Мы не знаем, как выглядела поэма «Восьмидесятикаменник», был ли это поэтический каталог, или что-нибудь другое, но спустя полтора столетия после жизни Ономакрита создаются произведения о геммах, которые уже вполне подходят под определение «вербальная коллекция».

В Палатинской антологии, в IX-й книге, где собраны эпиграммы в жанре экфрасиса (словесного описания произведений искусства), мы встречаем стихи с красочным и наглядным описанием гемм, автором которых считали самого Платона, хотя уже у составителей сборника возникли сомнения на это счет [100] , и творцом части эпиграмм ими назван некий Платон Младший (АР IX, 13; 747; 748). К ним тематически и стилистически близки стихотворения, подписанные собственно именем Платона, где содержится описание произведений искусства, – Афродиты Праксителя, спящего Сатира и прочих, древних и современных шедевров (АР VI, 43; IX, 13, 751, 826, 827; XVI, 13, 160, 161).

Поскольку составители Палатинской антологии тщательно отбирали поэтические опыты прежних столетий, возможно, мы имеем для чтения лучшие фрагменты какого-то сборника. Автор составляет для себя вербальную коллекцию гемм, любуется ими, и подключает к этому любованию читателя. Но можно ли установить, каковы были оригиналы? Имена резчиков не упомянуты, нет информации о владельцах. И возникает вопрос, не являются ли сами геммы плодом поэтического воображения или результатом свободного словесного обобщения множества прежде созерцаемых произведений? Тогда поэт может быть уподоблен художнику, делающему эскизы на пленэре, но создающему пейзаж в мастерской, переосмысляя и видоизменяя его. Именно такая тенденция ярко проявится у александрийских писателей, составивших множество каталогов природных и искусственных предметов.

Возвращаясь к Талии, отметим, что столь же древней является функция покровительства этой богиней здоровью, «цветению» организма, а значит – обеспечивающим это цветение медицине и спорту. Здесь Талия отчасти дублирует функции Асклепия, бога врачевания, и его дочерей Гигейи и Панакеи. Не случайно святилище Муз в Ликее основывает возводящий свою родословную к Асклепию потомственный врач Аристотель. И не случайно, что именно в Александрии, при Мусее (а позже – ещё и при построенном в середине III века до Р. Х. храме Сераписа) возникнут лучшие в мире медицинские школы, так что «…врачу вместо любого доказательства своей опытности достаточно в виде рекомендации о своем искусстве заявить, что он изучал медицину в Александрии» (Amm. Marc., XXII, 16, 18. Перевод Ю. А. Кулаковского).

Что касается спорта как важнейшей составляющей физического здоровья, он претерпел эволюцию от ритуальных погребальных игр и повседневных тренировок воинов (также в архаические времена сопровождающихся магическими ритуалами) до спортивных занятий в городских палестрах и всеэллинских состязаний. Мусические и спортивные агоны, в разных пропорциях, присутствовали во всех известных нам играх – от Олимпиад, до Мусейев, состязаний, устраивавшихся в долине Муз. О том, что спорт был вполне мусическим видом деятельности свидетельствуют занятия Пифагора, который и сам, в молодости, выступал борцом. Занятия по подготовке спортсменов, не раз прославлявших город Кротон на Олимпийских играх, в частности, c борцом Еврименом, для которого Пифагор даже разработал специальную диету (Diog. Laert, VIII, 1, 12). И Платон собрал в Академии учеников, занятых не только свободными искусствами и науками, но и заботой о телесном здоровье. Этой цели служил сад Академии, окружавший платоновский Мусей. Там, по сообщению Элиана (Var. hist., II, 27), имелась даже накатанная колея для бега на колесницах. По-видимому, она была проложена вокруг святилища, так как по ней кружил на своей колеснице возничий Анникерид из Кирены, демонстрируя Платону искусство управления лошадьми.

На мусических агонах в честь Аполлона в Дельфах, кроме певцов и музыкантов, выступали борцы-атлеты и колесничие. На Истмийских играх поначалу преобладали чисто спортивные состязания, но позже к ним были присоединены и мусические. Наоборот, к мусическим агонам (Мусейям) в беотийской долине присоединяются агоны спортивные и конные .

За этими играми уже следуют александрийские Птолемейи. Причём надпись III века до Р. Х. свидетельствует, что власти Теспий, города, традиционно курировавшего беотийские Мусейи, в соответствии с пожеланиями (очевидно, сопровождавшимися щедрыми дарами) царя Птолемея и царицы Арсинои (неизвестно, каких именно), реорганизуют агоны (BCH XIX, nr. 3, p. 326–327; nr. 4, p. 328). То есть, речь идёт об обратном влиянии на древнее святилище александрийских новообразований. Примерно с этого времени, вплоть до правления сыновей императора Константина Великого, в долине Муз накапливается уникальный архив на мраморных плитах, содержащий подробную информацию обо всех состязаниях. В списках участников, примерно в равных пропорциях, представлены рапсоды (IG VII, 1760), авлеты (IG VII, 1760; Syl.3 I, 457), авлоды (IG VII, 1760; 1762; Syl.3 I, 457), кифаристы (IG VII, 1760; 1763; Syl.3 I, 457), кифареды (IG VII, 1763; Syl.3 I, 457), сочинители произведений для хоров (IG VII, 1772), сочинители просодиев (IG VII, 1760; 1773) и эпических поэм (IG VII, 1735, 1760, 1819; Syl.3 I, 457; BCH XXVI, p. 424, nr. 45), сочинители и исполнители ролей в древней и новой трагедии и комедии (IG VII, 1760, 1761), исполнитель пифийских песен (IG VII, 1773). И тут же – многочисленные имена спортсменов и разновидности спортивных профессий. В спортивных состязаниях количественно преобладали самые зрелищные – заезды колесниц (IG VII, 1764; 1772). Далее следуют забеги на разные дистанции (IG VII, 1764, 1765, 1769) и бег в доспехах (IG VII, 1772), за ними – борьба и кулачный бой, пятиборье и многоборье (IG VII, 1765, 1769). В спортивных агонах участвовало большое количество детей и детских команд (IG VII, 1765; 1769).

Победы спортсменов тут же воспевались поэтами. Беотиец Пиндар, включённый филологами Александрийского Мусея, собравшими его литературное наследие в семнадцати книгах, в канон девяти величайших поэтов-лириков, посвящает свои эпиникии (победные песни) победителям Олимпийских, Истмийских, Пифийских, Немейских игр, сравнивая спортсменов с древними героями. Поэт, который, напомним, получил вдохновение на Геликоне, где, во время сна, пчёлы принесли мёд в его уста (Vita Pind., 2), постоянно обращается к Музам – «прекраснокудрым» (Olymp., VII, 92), «сладостно дышащим» (Olymp., XIII, 24), восседающим на «сияющих престолах» (Op. cit., 99), а свои песни именует «мудрыми дочерьми Муз» (Nem., IV, 2–3), или же «колесницей Муз», догоняющей колесницу возницы-победителя (Isthm., VIII, 61–62).

Пиндару вторит его младший современник и соперник в мусических агонах Вакхилид Кеосский, также занесённый александрийцами в канон девяти поэтов. Он взывает то ко многим, то к одной «многоголосой» Музе (Dith., 20c. Hieron., 1c, 4). Победителю в беге колесниц он вручает в виде песни «сладкое приношение… Муз» (Olymp., V, 1c, 4), а победителю в беге «бессмертный, нерукотворный памятник Муз» (Isthm., X, 1a, 11–12).

Служителей Муз равно привлекали как совершенные тела спортсменов, так и правильные ритмичные движения, совершаемые ими при выступлениях. Они отчасти были подобны танцевальным движениям, высшим типом которых мыслился ритуальный танец самих Муз. Подобного совершенства на Земле можно было достигнуть не одними лишь каждодневными упражнениями, но и обязательными обращениями к божествам. И не только в молитвах и посредством жертвоприношений. Специфика языческих религий, как известно, заключалась в непреложной вере в то, что боги и богини имеют созерцаемые телесные воплощения. Даже для Демокрита и его последователей живущие во внешних мирах божества, хотя они и не вмешиваются в дела нашего мира, являют нам свои бессмертные тела, сложенные из нерасцепляющихся атомов, чтобы мы стремились хоть как-то, отдалённо, походить на них. Пифагорейцы и платоники, мыслящие наш мир несовершенным, «отягощённым» материей воплощением высшего мира чисел и эйдосов, с ещё большим, поистине религиозным энтузиазмом, обращали свои взоры к небесам. И Аристотель, вслед за своим учителем Платоном (хотя Аристотель и старался придать своим астрономическим построениям строгие эмпирические и логические обоснования) также безоговорочно разделял земной и небесный миры, приписывая последнему только правильные движения, совершенную гармонию, нетленность.

Вера в космическую гармонию, помноженная на первобытную веру в то, что небесные тела и знамения, ниспосланные с небес, влияют на судьбы смертных и всей Земли, сделала служителями Муз предсказателей (не только астрологов, но и гадателей, изучающих все виды знамений) и астрономов. Обе группы служителей существовали параллельно до конца язычества. Так, в VI веке до Р. Х. орфик Ономакрит будет именоваться : прорицатель и собиратель предсказаний Мусея (имеется в виду герой Мусей, от имени которого, как было сказано выше, писал Ономакрит) (Herodot, VII, 6). Должность гадателя присутствует при перечислении должностей организаторов агонов в долине Муз (IG VII, 1795). В числе возможных соучредителей или предшественников сообщества Александрийского Мусея мог быть придворный прорицатель Александра Македонского Аристандр Телмесский, о котором мы ещё будем вести речь. Другой вероятный соучредитель Мусея – жрец Манефон известен не только как историк Египта, но и как автор специального труда по астрологии . Спустя четыреста лет в Александрийском Мусее будет служить Панкрат Аркадский, поэт, и, вместе с тем – астролог и маг. Во времена императора Александра Севера (222–235 от Р. Х.) в Александрию, наряду с другими «интеллектуалами», репрессированными при его предшественнике Каракалле, возвращаются гадатели (haruspices) (SHA Alex. Sev., 44). Наконец, в учёном кружке Ипатии Александрийской, последнем «реликте» Мусея, присутствует грамматик и прорицатель Феодосий (Syn. Epist. IV).