Чтение онлайн

Профессор Вюлкер в свое время высказал предположение, что «Монологи» — это и есть альфредовский «Энхиридион» [74] , который мы считаем утраченным. Действительно, «Энхиридион» представлял собой «цветник мудрости» и упоминание о «речениях, собранных королем Альфредом» согласуется со свидетельством Флоренса Вустерского о существовании книги с названием «Речения короля Альфреда» (Dicta regis AElfredi). Теперь эта гипотеза отвергнута и профессор Вюлкер склонен согласиться с другими литературоведами, считающими «Монологи» последним законченным альфредовским переводом. Предисловие к ним служит своего рода эпилогом ко всем литературным трудам короля.

В этом замечательном фрагменте Альфред сопоставляет свои летературные занятия с трудами человека, который приносит из леса деревья, чтобы построить себе дом [75] . Он собрал их много, но еще больше деревьев осталось тем, кто придет после него. Им он вверяет исполнение задачи. «Я позвал всех, у кого нашлись бы силы, у кого было много телег, пойти своей дорогой в тот лес». А сам обращается мыслью от «придорожного домика» земной жизни к «вечному дому». Общий настрой здесь тот же, что в «Боэции»: мы слышим голос человека, почти закончившего свои земные дела, для которого отвлеченные размышления обретают все большую притягательность.

По форме, сюжету и теме «Утешение философией» и «Монологи» очень близки. Оба сочинения представляют собой диалог между Мудростью и человеческой душой, в обоих обсуждаются метафизические вопросы: определение добра и зла, природа Божественного, явления невидимого мира. Речевые обороты, сравнения, метафоры и примеры в двух переводах настолько похожи, что доказывают со всей убедительностью их принадлежность одному автору.

В первой книге переводчик весьма точно следует латинскому оригиналу, но делает важные дополнения, которые служат весомым аргументом в пользу авторства Альфреда. Король спрашивает, кто он есть, смертны ли его разум и душа или бессмертны, и его разум «с трепетом» бродит «в поисках разных диковин». Он сравнивает память с добрым наместником, хранящим сокровища знания, сопоставляет человеческую душу, неразрывно связанную с Богом, с кораблем, которого удерживают якоря надежды, любви и веры и представляет Господа как хозяина большого поместья или короля, в дом которого собираются отовсюду его подданные {263} [76] . Переводчик отступает от оригинала, когда описывает смену времен года или рассуждает о великом даре дружбы. Отталкиваясь от утверждения блаженного Августина, считавшего, что для ученых занятий требуется одиночество, он приходит к собственным рассуждениям, возможно навеянным воспоминаниями о многочисленных заботах, мешавших его литературным трудам. Альфред говорит устами Мудрости: «Ты должен найти тихое уединенное убежище… и нескольких мудрых и опытных людей, которые не станут препятствовать тебе, а помогут тебе достичь наибольшего, что в твоих силах» и добавляет к ответу Августина: «У меня ничего этого нет», собственное пояснение: «ни времени, ни помощников, ни тихой обители, где я мог бы предаться своим занятиям [cneft]» {264} .

В тексте появляется такая любопытная деталь, как грамота властителя, скрепленная печатью {265} . Не менее интересен и другой эпизод: переводчик, рассказывая, что представляет собой «наука, которую мы именуем geometrica», ссылается на нехитрые приспособления, вроде яблока, шара или раскрашенного яйца, с помощью которых объясняется движение небесных светил {266} . Эти мелкие штрихи весьма характерны и показательны.

В тех фрагментах, где автор определяет познание Бога как «ремесло ремесел», говорит о людях как об «орудиях» Господа и объясняет, что король должен быть достаточно богат, чтобы кормить и содержать тех, чье благополучие зависит от него {267} , прослеживаются отчетливые параллели с «Обязанностями пастыря» и «Утешением».

Во второй книге, особенно в последней ее части, Альфред дальше отходит от латинского текста. Рассуждая о бессмертии, король старается, чтобы ход его мысли был понятен английским читателям: он пропускает логические построения Августина; основой для его доводов служат: высказывания Христа, пророков, апостолов, Отцов Церкви и исконное стремление каждой души к вечной жизни. Альфред поясняет общие высказывания понятными, знакомыми примерами, называет апостолов «тэнами Христа» {268} и, обращаясь к своим любимым темам, говорит о том, что смертные короли правят под рукой Господа; восхваляет Божественную любовь как высшее благо и мудрость и доказывает тщету и суетность земной власти. Передавая суждение блаженного Августина о том, что никакое свидетельство не покажется ему слишком невероятным, если оно подкреплено авторитетом Господа, Альфред формулирует принцип, которым он сам руководствовался при оценке сообщаемых ему сведений: «И у меня есть много соратников, коим я верю: когда они говорят о том, что видели или слышали, я принимаю их слова за истину, как если бы сам видел это или слышал» {269} .

В третьей книге король попытался изложить то, что блаженный Августин оставил недосказанным. Вторая книга заканчивается вопросом: остаются ли знание и понимание, обретенные человеком на земле, с ним после смерти? «Едва ли, — пишет Альфред, — там мы будем жить бездумно, как дети, ибо в такой жизни мало радости» {270} . Августин при обсуждении этой проблемы ссылается на свое послание «О видении Бога» (De videndo Deo). Альфред заимствует фрагменты из этого послания, из августиновского сочинения «О граде Божьем», «Диалогов» и «Поучений» Григория Великого, из Вульгаты, комментариев Иеронима к Евангелию от Луки, и выстраивает имеющийся материал в форме диалога, чтобы привести его в соответствие с двумя первыми книгами. В третьей книге в еще большей степени, чем в двух предыдущих, отразилась личность Альфреда. Он пытается облечь в слова свои собственные представления о жизни души, покинувшей «темницу тела». Небесное блаженство, которое ожидает человека, освободившегося от страданий смертного мира, он ощущает как радость изгнанника, вернувшегося после горестных скитаний к своему лорду и покровителю. Ад представляется ему королевской тюрьмой, где узники, созерцая воочию счастливую жизнь, которой они сами лишены, ощущают свое несчастье еще острее. Детские воспоминания, должно быть, пробуждались в душе короля, когда он объяснял разницу между верой и знанием и писал, что знает, кто построил Рим, не потому, что видел город, а со слов других людей. «Я бы не ведал, — продолжает он, еще оставаясь мыслями в детстве, — какому я принадлежу роду и кто мои отец и мать, если бы мне об этом не сказали». «Потому, — заявляет Альфред довольно резко, — те, кто не желает ничего узнавать и понимать в этом мире и не стремится к жизни вечной, где ничто не будет от нас сокрыто, — люди, по моему разумению, очень глупые и несчастные» {271} .

Поскольку многие дополнения к «Монологам» находят близкие параллели в древнеанглийской версии «Утешения философией», перевод сочинения Августина практически наверняка был завершен позднее, чем перевод Боэция, незадолго до смерти Альфреда. В свете этого представляет интерес утверждение Уильяма Мальмсберийского, что король «начал переводить Псалтырь, но умер, закончив лишь первую часть». Даже если Уильям что-то недопонял или перепутал, его заявление свидетельствует о том, что согласно традиции, бытовавшей в XII веке, Альфред до последнего дня продолжал свои литературные труды. Дошедший до нас древнеанглийский вариант Псалтыри датируется XI веком: в ней первые пятьдесят псалмов переведены прозой, а остальные — аллитерационным стихом, и это обстоятельство навело профессора Вюлкера на мысль, что прозаические переводы выполнены Альфредом {272} .

Рассматриваемая нами версия Псалтыри содержит латинский текст; в ней имеются латинские рубрики, а первым пятидесяти псалмам предпосланы краткие пояснения и исторические справки на древнеанглийском языке. Мистер Пламмер {273} отметил, что в Средневековье Псалтырь, для того чтобы ее удобнее было использовать при богослужении, часто делили на три книги — по пятьдесят псалмов в каждой. Таким образом, «первая часть», о которой пишет Уильям Мальмсберийский, включает в себя первые пятьдесят псалмов, и те же псалмы в имеющейся версии Псалтыри переведены прозой. По стилю данный фрагмент Псалтыри напоминает «Обязанности пастыря», но это сходство едва ли позволяет приписать его перевод Альфреду при полном отсутствии свидетельств в хронологически близких источниках. Совпадения между Псалтырью и признанными альфредовскими переводами могут объясняться тем, что таковы были языковые и литературные каноны той эпохи, созданные, очевидно, Альфредом и его помощниками, но сохранявшиеся и после смерти короля.

Слава Альфреда как литератора очень скоро обрела некий оттенок нереальности: традиция сильно преувеличила его таланты в этой области и приписала ему без разбора множество самых разных сочинений, а реальные сведения о его трудах оказались безвозвратно утрачеными. Гомилист и проповедник Эльфрик в X веке сетовал, что в Англии нет хороших книг на народном языке, «кроме тех, что король Альфред умело и с пониманием перевел с латыни на английский», а Этельверд заявлял, что многие сочинения, переведенные королем, остались неизвестными. В древнеанглийском житии святого Неота, вероятно XI века, туманно упоминаются «многочисленные книги, которые написал король Альфред с благословения Господа». Вопрос о том, кто является автором древнеанглийского перевода Псалтыри, следует оставить открытым, но утверждения о сделанном им полном переводе Библии, безусловно, принадлежат к разряду легенд, равно как и сведения об альфредовском варианте «Книги Страшного Суда» и о созданных королем собрании притч, переложении эзоповых басен и трактате о ястребиной охоте.

В один ряд с альфредовскими переводами можно поставить древнеанглийский Мартиролог: хотя у нас нет указаний на то, что король участвовал в его создании, он был составлен, по всей видимости, в тот же период, и его появление непосредственно связано с «ученым ренессансом» в Уэссексе. В этом сочинении обнаруживаются многие черты, характерные для «альфредовской школы»: короткие жития святых изложены с той лаконичностью, выразительностью и обезоруживающей простотой, которые отличают английскую прозу конца IX века. С трудов Альфреда начинается развитие этого сжатого, сильного, колоритного стиля, сохранившего исконный дух языка, и в этом состоит одна из главных заслуг великого короля перед народами, говорящими по-английски. Сэр Джон Спелман в XVII веке писал: «Хотя саксонский язык в те времена был беден и невыразителен, лишен того изящества и многозначности, которые придают значительность речи, его [Альфреда] переводы столь цельны, своеобразны и исполнены живого чувства, что, поистине, завораживают читателя».

Своеобразие просветительской деятельности Альфреда и «ученого ренессанса», явившегося ее следствием, делается понятным, если сравнить их с подобными движениями на континенте. Западнофранкские правители, даже во времена упадка, поощряли ученость и просвещение, но при этом в качестве литературного языка, на котором писались трактаты и проповеди, письма и анналы, всегда использовалась латынь (единственное исключение составляют поэма «Песнь о Людовике» и некоторые государственные документы). Поистине, английская проза обязана своим рождением невежеству англосаксов. Просветительские устремления, а не языковые и литературные пристрастия, были основной причиной, заставлявшей Альфреда переводить ученые труды с «книжной латыни» на английский, но в результате он преподнес в дар будущим поколениям ценнейший корпус произведений на народном языке, не имеющий аналогов в истории. Этот факт представляется еще более замечательным, если вспомнить, что среди приближенных Альфреда было немало чужеземных клириков, знатоков латыни, и что сам король во многом следовал примеру франкских властителей.